К нашему обшарпанному столику я вернулся триумфатором, неся на тарелке нечто, издалека напоминающее ресторанное блюдо. Поджаристая, золотистая корочка кляра скрывала в себе нежнейшее рыбное филе, а картофельное пюре, щедро сдобренное выпрошенным у разомлевшей Тони куском сливочного масла, источало аромат домашнего уюта. На всё про всё десять минут.

Шуруп, к тому моменту уже дожевывавший свои синие макароны с выражением вселенской скорби на лице, замер. Его кадык дернулся.

— Это… это откуда? — просипел он, не веря своим глазам. — Тетя Тоня же только минтай вареный давала.

— Учитесь дипломатии, Виктор, — хмыкнул я, придвигая к нему половину своей добычи. — Правильное слово, сказанное нужной женщине в нужный момент, открывает двери любых продовольственных складов. Ешь давай. Нам еще план «Барбаросса» по захвату Универмага реализовывать.

Шуруп вонзил вилку в рыбу с такой скоростью, словно боялся, что она сейчас оживет и уплывет обратно в кастрюлю.

После обеда, сославшись перед мастером Иваном Степановичем на острую необходимость добыть какую-то там редкую прокладку для бензонасоса (Шуруп клятвенно обещал прикрыть мои тылы и поработать напильником за двоих), я покинул пропахшую выхлопными газами территорию ПТУ.

На улице царил ослепительный, звенящий апрель тысяча девятьсот семидесятого года.

После серых, разрушенных бомбежками улиц несчастного города в двадцать шестом году, этот мир казался нарисованным яркими советскими акварелями. Деревья уже подернулись зеленой дымкой первых почек. Из открытых окон хрущевок доносились бодрые позывные радиостанции «Маяк» и звон посуды. Повсюду, на каждом столбе и фасаде, алели кумачовые транспаранты: «К 100-летию со дня рождения В. И. Ленина — достойную встречу!». Город жил предвкушением грандиозного юбилея.

А я начал жить предвкушением грандиозного ужина! Молодое тело проглотило всё без остатка и потребовало ещё. Пришлось послать его на хрен и попросить заткнуться до вечера. В ответ раздалось недовольное урчание.

— Поговори мне ещё, — хмыкнул я в ответ.

Универмаг, главный храм советской торговли нашего района, встретил меня гулом голосов и вечным запахом свежей краски, смешанным с ароматами хозяйственного мыла и дешевого одеколона «Шипр». Но внутрь я пока не спешил. У меня была назначена, так сказать, встреча на нейтральной полосе.

Из воспоминаний прошлых лет всплыло одно небольшое знакомство и как раз этим знакомством я сейчас собрался воспользоваться.

Я свернул в неприметную подворотню у служебного входа, туда, где пахло сыростью и кошками. Там, прислонившись к исписанной мелом кирпичной стене, стоял щуплый парень в вельветовой куртке песочного цвета. На носу — темные очки-капли, челюсти ритмично перемалывают дефицитную жвачку. Фарцовщик Эдик-Америка. Местный воротила черного рынка, считающий себя акулой капитализма в море развитого социализма.