«Каждая хозяйка знала, что если шнурки ботинок растрепались из-за того, что у них отлетел наконечник, то нужно не новые шнурки покупать, а просто обрезать торчащие нитки, покрутить кончик шнурка пальцами, чтобы заострить его и обмакнуть в клей или в бесцветный лак для ногтей — когда высохнет, будет отличный новый наконечник»
Маленькие хитрости
Последнее, что врезалось в память — это тошнотворный, визгливый свист. Тот самый звук, от которого внутри всё обрывается в ледяную пустоту, потому что инстинкты старого солдата не обманешь: этот песец прилетел по твою душу. Год две тысячи двадцать шестой, серая крошка раскрошенного бетона, летящая в лицо, густой запах гари, раскаленного металла и… вспышка.
После вспышки темнота. А потом — грохот. Оглушительный, рвущий барабанные перепонки.
Мозг еще не успел включиться, не успел осознать — жив я или уже рапортую апостолу Петру о прибытии, а тело сработало на чистых, вбитых годами тренировок рефлексах. Мое старое, изношенное семидесятипятилетнее тело, годами натасканное выживать там, где выжить в принципе невозможно.
Стоп. Какое, ко всем чертям, старое?
Я перекатился по холодному, неровному бетону с такой звериной, пружинистой легкостью, словно скинул лет пятьдесят и двухпудовый рейдовый рюкзак в придачу. Ни привычной стреляющей боли в пояснице, ни предательского хруста в простреленном когда-то колене.
Охренеть! Я двигался как вода!
Грохот еще висел в воздухе, а я уже резко ушел с линии потенциального огня, краем глаза выхватил стоящий рядом силуэт и врезал по ногам. Подсечка вышла идеальной, прямо как по жизненному учебнику.
Неизвестный противник коротко охнул и рухнул на пол спортивным манекеном. Доли секунды — и я уже гарцую верхом на нём. Жестко фиксирую его руку, выворачивая на болевой излом, колено вжимаю между лопаток, перекрывая кислород. Беру «языка», и готовлюсь выбивать информацию. Голосом же ударяю по ушам:
— Лежать, сука!!! Кто? Откуда? Сколько стволов на позиции?
— А-а-а-а! Генка, ты чё, сдурел⁈ Пусти, падла, руку сломаешь! — истошно, с петушиными нотками взвыл подо мной «пленный».
Голос ломающийся, подростковый. И слова какие-то… не те.
Я замер, тяжело, со свистом втягивая воздух. Мои ноздри расширились, анализируя знакомый коктейль запахов: нигрол, пролитая солярка, застоявшаяся пыль и ядреный дух дешевой махорки.
Никакого кордита! Никакого запаха жженого тротила или горелой плоти!
Я чуть ослабил хватку и скосил глаза. Подо мной, размазывая по лицу грязь, лежал тощий, долговязый пацан в мешковатой промасленной робе. Нос испачкан, оттопыренные уши горят, а в глазах — неподдельный животный страх пополам с обидой.