Режиссёр обернулся.
- Для чего?
Я посмотрела на него.
- Чтобы открывать рот вовремя.
Музыкант негромко кашлянул, пряча улыбку.
Беннет несколько секунд разглядывал меня, затем неожиданно расхохотался.
- Ладно, детка, это справедливо. Гарри, сыграй ей.
Пианист сел за инструмент, стоявший возле эстрады, и начал мелодию.
Она оказалась медленной, немного печальной, с характерными для того времени мягкими переходами и неожиданными паузами. Я слушала внимательно, следя по тексту, а когда он закончил, попросила повторить ещё раз.
- Не слишком быстро? - поинтересовался пианист.
- Нет. Просто хочу понять, где она перестаёт жаловаться и начинает прощаться.
Гарри поднял глаза.
- Простите?
Я указала на последние строки.
- В начале Эмили ещё надеется, что её услышат. А здесь, по-моему, уже нет. Поэтому мне кажется, что последние слова должны звучать спокойнее.
Пианист задумчиво посмотрел на ноты.
- Любопытная мысль.
Беннет, который до этого разговаривал с помощником, повернул голову.
- Что там у вас?
- Мисс Грей предлагает изменить настроение последнего куплета, - объяснил Гарри.
Режиссёр закатил глаза.
- Только не говорите, что мы сейчас начнём переписывать музыку.
- Музыку не нужно, - ответила я. - Просто сыграйте последние такты немного иначе. И мне хотелось бы попробовать спеть самой, хотя бы для репетиции.
Беннет посмотрел на меня с раздражением.
- Вив, у нас нет времени на твои вокальные эксперименты.
- Я не прошу записывать мой голос. Мне нужно понять, как двигаться и что чувствует Эмили.
Он вздохнул, посмотрел на часы, которые носил на запястье, и махнул рукой.
- Пять минут. Гарри, начинай.
Я поднялась на эстраду.
В серебристом платье было неудобно подниматься по ступеням, бисер неприятно холодил кожу, а свет огромных ламп бил прямо в лицо. Я остановилась возле микрофона, положила ладонь на стойку и посмотрела в зал, где за маленькими столиками сидели статисты.
Среди них находился Джеймс Уитмор.
Он откинулся на спинку кресла, держа в руке бокал, и смотрел на меня с тем самодовольным спокойствием, которое так хорошо подходило Виктору Кейну.
Я закрыла глаза на мгновение.
Песня была не о том, как женщина страдает от несчастной любви. По крайней мере, мне не хотелось играть её именно так.
Эмили уже пережила самое тяжёлое. Она любила человека, доверяла ему, позволяла решать за себя, а теперь поняла, что за красивыми обещаниями скрывалось совсем другое. И самое страшное заключалось даже не в предательстве, а в том, что ей предстояло признать собственную ошибку.
К дому мы подъехали около пяти часов.
Я надеялась, что у меня найдётся хотя бы полчаса, чтобы спокойно посидеть в тишине, выпить кофе и привести мысли в порядок, но едва автомобиль свернул на подъездную аллею, стало ясно, что рассчитывать на отдых не приходится.