— Вот ведь коза драная! Сама творит дичь, а Алену грязью облила! — Сжала кулаки Таня, ее губы обиженно задрожали.
На душе у меня заскребли кошки: мой пока еще единственный источник заработка накрывался медным тазом.
«Значит, теперь надежда только на папу, „Белый лев“ — наш спасательный круг», — отрезвила меня здравая мысль.
Таня сжала мою ладонь:
— Ален… ну ты не переживай. Бабка эта — дрянь та еще, я бы ее вообще со ступенек спустила. Плевать на ее слухи. Все равно люди пойдут, вот увидишь!
Еще немного посуетившись по дому, переодевшись и прихорошившись, Танина мама упорхнула на крыльях любви.
Не дослушав шестичасовой выпуск новостей, который проходил так же спокойно, как и все остальные, я не выдержала и побежала на набережную. Пропустить прослушивание отца я не могла.
Переведя дух лишь у крыльца ресторана, я заглянула в приоткрытые двери. Внутри было прохладно, пахло дорогим кофе и парфюмом.
За столом у рояля сидел грузный мужчина в шелковом бордовом пиджаке — местный управляющий Артур Суренович, лениво листая толстую тетрадь бронирования. Я слегка опоздала, папа уже был там.
Стоя у великолепного белого рояля «Блютнер», в отглаженной рубашке с застегнутыми манжетами, он выглядел солидно, но немного растерянно.
Я замерла в дверях, папа бросил на меня потерянный взгляд.
— Ну что вы застыли, Всеволод? — небрежно бросил управляющий, не отрывая взгляда от тетради. — Времени у меня мало, через полчаса шеф-повар придет. Давайте, что вы там умеете. Только без этих ваших заунывных панихид. Нам нужна легкая салонная музыка, чтобы публике отдыхать не мешала.
Папа кивнул и медленно опустился на банкетку, положил руки на клавиатуру — и замер. Немного неуверенно взял первый аккорд — зазвучала прелюдия Шопена.
«Папа, соберись! — про себя выругалась я. — Что ж ты творишь!»
Управляющий поморщился и скривил губы, уже собираясь махнуть рукой и закончить прослушивание:
— Послушайте, любезный, если вы на похоронах играли…
В этот момент папа закрыл глаза.
Он сделал глубокий, судорожный вдох, выпрямил спину — и словно переродился. Плечи расправились, с лица исчезло забитое, униженное выражение. Вмиг исчез наш неуютный склеп на Массандровском пляже, исчезли скандалы с хабалкой-хозяйкой, испарились ядовитые упреки, которыми мать годами выжигала его душу. Осталась только музыка.
Пальцы взлетели над клавишами и обрушились вниз мощным безупречным каскадом звуков. Это был уже не робкий Шопен. Это был бунтующий, яростный Рахманинов, переходящий в головокружительную, виртуозную джазовую импровизацию. Звук рояля заполнил зал, отскакивая от хрустальных люстр и тяжелых портьер. Это было исполнение такого запредельного уровня, какого эти ресторанные стены никогда не слышали. Музыка дышала болью, благородством и мощью, которую папа так долго хоронил внутри себя.