— Стойте! Стойте, пожалуйста! Послушайте меня! Только послушайте, дяденьки! — затрясся в исступлении ужаса, один из двух обреченных. Абсолютно голый, нескладный, тощий — молодой совсем…

— Глохни, падаль! Не поможет! Радуйся, что быстро сдохнешь. Для тебя это неземная милость, тварина! — Шептун вместе со мной делает шаг в его сторону, — помогу, Егор, придержу этого перца.

Долгий могучей ножищей прижимает к полу спину второго, тоже дернувшегося.

— Давайте не тяните, мужики, — буднично гудит он, — Там дети в подвале так и сидят.

— Подождите, подождите, дяденьки! Послушайте же! Я же ничего не делал! Я не убивал! Я никого не тронул, вообще! Я у них как раб был просто. А сам я — никого! Вы спросите, спросите у всех! Вы у девочек спросите! Меня самого сюда привели, чтобы я с ними стриптиз тоже танцевал. Чтобы смешно было. Спросите у детей! Я никого не тронул! Дяденьки! — голый заморыш тоскливо взвыл. Да так обреченно и безысходно, что даже у Шептуна плечи дрогнули.

— Тихо! — выводя нескладного из истерики, художник резко влепил ему тыльной стороной ладони по бледным трясущимся губам. — Тихо, я сказал!

Валентин вопросительно смотрит на меня. А я верил этому задроту. И не только потому, что у него был нулевой уровень. Просто я на миг заглянул в белые от страха глаза этого жалкого создания. До самого дна. Такой слизень, действительно не мог: ни убить, ни изнасиловать… ни защититься. Он просто был на это не способен. По природе своей. Даже когда насиловали его самого…

— Слышь, гребень, чё ты нам тут чешешь? — по моему знаку, Шептун убирает руки, но продолжает психологическое давление, — Какого ты тогда к ним вписался, а?

Я больно ухватил пальцами и задрал вверх подбородок второго, одетого и плотного — малого лет тридцати с рожей начисто проигравшего в генетическую лотерею.

— Этот лошарик по делу базарит? Или чернуху лепит? Говори как есть: тогда может и шанс у вас появится.

— Чера правду сказал. Он у нас за «машку» был. Никого не трогал. И я — тоже! — и заметив выражение моего взгляда, — Ну, только одного пацаненка, но он первым на меня кинулся… А телки эти — сами хотели, чтобы их отжарили. Отвечаю!

— Проотвечал. Твоё очко переходит к зрителям, — художник припомнил старый — еще в прошлом веке протухший анекдот, — Ну чё, Егор?

— Этот пусть живет… Пока. А с этим — сейчас решим.

— Ты про шанс базарил… — он задавленно хрипит и уже даже не пытается вывернуться из под тяжеленной пяты Долгого.

— Я не соврал. Там, куда ты сейчас отьедешь, может тебе и зачтется, что невиновного с собой не притащил. Хотя я думаю — вряд ли…