Давно и тщетно копаюсь в своей жизни, ища глобальную ошибку. Должна быть именно одна и большая, а не серия мелких, потому что я аккуратна, осторожна и осмотрительна до трусости и всегда успешно избегала частых пустяшных проколов, возмещая их редкими, но грандиозными.

На первой моей работе две ровесницы-лаборантки то и дело разбивали пробирку или колбочку, была им охота ерундой перебиваться, я же три года трудилась безупречно, после чего кокнула незаменимую, единственную в лаборатории двадцатилитровую бутыль. Я никогда не покидала кухню, если там горел газ, а уходя из дома, перекрывала газовый вентиль. Зато как-то раз поставила вариться две банки сгущёнки, выгуляла пса, вытерла ему лапы и, начисто забыв о плите (правда, было это во время сессии, когда и себя не помнишь), отправилась по магазинам. Мне фантастически повезло: взорвавшись, сгущёнка столкнула кастрюлю с конфорки на край плиты, при этом и газ не погас, и ничего не загорелось. Осталось только отмыть кухню от сгущёнки, и мы с псом в два языка и две руки управились за каких-то пять часов. И я всегда переходила через дорогу, строго блюдя все правила: только по «зебре», только по сигналу светофора и на всякий случай бдительно следя за машинами, потому что темпераментные соотечественники, южная кровь, могут и на красный свет ломануть: «кум рулює, я газую, жмем». Зато однажды, давным-давно, когда я тоже получала минимальную зарплату (75 рублей), но на неё можно было купить три билета на самолёт до Питера, а не треть, как сегодня...

Возвращалась я от питерских родственников. И проторчала в аэропорту 13 часов. И это мало ещё. Пассажиры нескольких киевских рейсов провели в Пулкове кто сутки, а кто и двое. Собственно, всё здание аэропорта было забито людьми, ждавшими посадки на Киев. И, вот же подлость, закрыт был только Киев. Когда объявили посадку на длиннющий рейс с дюжиной остановок, последние – Магадан – Петропавловск-Камчатский, аэровокзал дружно вздохнул, и в благоговейной тишине кто-то произнёс: «Открыт закрытый порт Владивосток!» – «Ага! – жалобно откликнулись вокруг. – Париж открыт, а нам-то в Киев надо!»

Некоторых страдальцев я уже узнавала в лицо. Было там с десяток мам с хнычущими, плачущими и в голос орущими грудными детьми. Были две молоденькие девушки с доберман-пинчерихой. Эти промаялись в порту, кажется, дольше всех, чуть ли не трое суток, и псина, с её сверхчутким нюхом и тонкой нервной системой, от толпы, запахов и шумов дошла до истерики. А выйти на свежий воздух не очень-то: зима, метель, минус восемнадцать. И была туристская группа с Кубы, все как один – негры. Эти даже в здании ёжились, хохлились и мелко цокотали зубами.