Вскоре компания смельчаков тоже начала роптать. И вот, когда пошёл тикать последний час года, когда казалось, что у ситуации лишь два исхода, – либо автобус будет смят гневом народным снаружи, либо взорвётся от народного гнева внутри, – мой отец своим богатым и звучным оперным баритоном сказал:
– Ну, что, достаём, у кого что есть.
После минутного ошеломлённого молчания народ дружно врубился.
– Точно! У нас же всё с собой!
– И чего куда-то ехать?
– Ага, Новый Год – он и в автобусе Новый Год!
– Танцевать будем в проходе!
– А музыка?
– А есть музыка! – обрадовал гордый владелец "Спидолы" и включил транзистор.
– А я могу быть ёлкой, – это мой голос, не столь сильный, как у отца, но слышный не хуже.
– Ёлочка-ёлочка, вот тебе "дождик"!
– С наступающим!
– Э, сперва проводить надо!
– Заодно и согреемся!
– А у меня свой, сам гнал, чистый, как слеза. А то было – купил мужик бутылку, в двенадцать часов открывает, а из неё...
То ли на хохот, то ли на обещание "Увезу тебя я в тундру" вернулся водитель, послушал, удивился, от удивления открыл двери – и удивлённая толпа весело заполнила салон сверхплотной упаковкой. Сидящие приняли на колени чужих детей и чужие кошёлки. Дышали и смеялись по очереди: эти выдохнули – те вдохнули. Кто-то выходил, кто-то входил – и вошедшие, удивившись, с энтузиазмом вливались в стихию праздника.
Мы успели. Хозяева, с пятью наполненными бокалами, ждали в прихожей; под бой курантов нам сунули шампанское, мы встретили Новый Год, облобызались троекратно и принялись стаскивать с себя шубы и сапоги.
Из автобуса смех растёкся по буеракам и бетонным коробкам Троещины, свистел в трубах, светился в окнах, сидел с нами за снятой с петель, положенной на вязанки книг и уставленной остывшими яствами комнатной дверью, вился табачным дымом на лестничных площадках, с компаниями новосёлов бродил по этажам, знакомя всех со всеми, плясал во дворах и с гиканьем съезжал на санках с заснеженных куч разрытой земли в полные снега ямы.
Может быть, он до сих пор тлеет там, притаясь в кронах посаженных и повзрослевших деревьев, и иногда передаётся кому-нибудь воздушным путём.
Моя мать и я больше доверяем собственным рукам, чем умной технике. Предел высоких технологий для мамы – швейная машинка «Зингер» одна тыща восемьсот девяносто восьмого года выпуска, для меня – иголка и крючок, две спицы – уже слишком сложно. Нет, конечно, меня можно было натаскать, как обезьянку, тыкать кнопки и крутить верньер ферментёра, чтобы вон та звёздочка не выходила из вон того кружочка – я крутила и ощущала себя повелителем стихий. И я научилась худо-бедно договариваться с компьютером – после того, как мне поклялись, что он не взорвётся, если я, не приведи господи, нажму не на ту клавишу, и показали волшебную команду «Управляю я». А мама освоила один электронный прибор – читалку. Частично. Умеет включить, открыть нужную книгу, закрыть и выключить. К компьютеру она соглашается подойти, только чтобы посмотреть фильм, полюбоваться фотографиями, сделанными сыном, и поработать «свежей головой» – вычитать, чего понаписывала дочь.