— Пишет, что хочет лично извиниться передо мной за своё недостойное поведение, загладить вину, и приглашает для это в ресторан. А ещё пишет, что ему надо со мной насчёт тебя поговорить. Мол, его друг очень влиятельный человек, и он хочет отблагодарить тебя как-то, и мы могли бы с ним обсудить эту благодарность, сюрприз тебе сделать. Представляешь, какой он меня наивной дурочкой считает, которая не понимает, чего он на самом деле хочет? — с плохо скрытой злостью в голосе произнесла она, — Так и хочется попросить отца или деда, чтобы они ему какую-нибудь гадость сделали! Невесть что о себе возомнивший старый кобель!
— Так ты думаешь, что он к тебе клеится? — удивился было я тому, что сорокалетний мужик может вот так клеиться к семнадцатилетней девушке, а потом вспомнил, в какой стране нахожусь, что тут это в порядке вещей, и воспылал праведным гневом, — Значит, в прошлый раз он не понял, что не надо к тебе лезть? Ну, ничего, объясню ещё раз, более понятным ему языком. Когда и где он там встретиться предлагает?
— Чтобы ты в очередные неприятности влип? Нет уж, лечись давай. Поверь, ему и без тебя объяснят, что так делать не надо, — улыбнулась Мидори, но тут же стёрла улыбку, и строго посмотрела на меня, — А сейчас марш в кровать, больной! Буду лечить тебя. И без споров давай, а то придётся применить силу!
Пришлось подчиниться диктатуре, хотя и было бы очень любопытно посмотреть, как бы она применила свою силу, и к чему бы это привело. Но… Не на кухне же? Боюсь, отца может инфаркт хватить, если он сегодня ещё что-то такое увидит.
Следующие два дня прошли в странном, но уютном затишье. Болезнь, наконец, начала отступать, оставив после себя лишь слабость и легкую ломоту в костях.
Отец безвылазно сидел дома, я тоже не выходил, наслаждаясь редкой возможностью просто лежать и рисовать мангу, не отвлекаясь на съёмки или тренировки.
Мидори исправно заезжала по несколько раз в день, пичкая меня лекарствами с настойчивостью, которой позавидовал бы любой врач.
Куро окончательно обнаглел и теперь спал исключительно на мне, видимо, считая меня своим личным обогревателем. И, странное дело, мне даже это почти не мешало, хотя обычно я не любил, когда что-нибудь сковывало меня, когда я сплю. Единственное, на моей груди он больше не спал, и заваливался на мои ноги, спину, или руки.
Вчера адвокат наконец-то привёз документы об эмансипации. Я стал полноправным гражданином в семнадцать лет. Формально это стоило бы отметить, собрав всех друзей, но из-за болезни и того факта, что мой отец скрывается у меня дома, праздник пока отменялся.