Вроде при небольших порезах серьезных проблем у него не наблюдалось и раньше, только внутренние травмы отравляли жизнь и приносили неисчислимые мучения.

Буду наблюдать, а пока свернул ему еще один самолетик-штурмовик и отправился на обед.

Потом два дня встреч с Николаем Вторым или императрицей у меня не было, гуляю себе по парку, радуюсь жизни и провожу жаркие ночи с хитроглазой прислугой. Поспать в господской кровати с молодым, еще здорово прокачанным физически господином за хорошую деньгу — такое сладкое дело у нее получается на отлично с большим удовольствием и без всяких угрызений совести.

Мне в моем неопределенном положении ухлестывать за фрейлинами императорского двора ни к чему, разводить тут блуд и разврат на чужой территории. А прислуга она к подобному делу и так предназначена, в чем все господа уверены.

На третий день меня позвали к императрице проводить второй сеанс лечения.

— Доброе утро, Александра Федоровна, — отбил я поклон снова стоящей у окна с недовольным видом императрице.

Тут уже все ее дочери собрались около кровати наследника. Решено им показать процедуру или они сами напросились?

Ведь им тоже по идее нужно пройти через мое лечение, чтобы рожать здоровых сыновей и девочек без прабабушкиного гена.

У самой императрицы, кстати, часто недовольный вид бывает, из-за чего он проявляется на ее лице — тоже не знаю. Вот и сейчас хмурится, едва кивнув на мое приветствие.

— Какие-то проблемы у Алексея или кого-то из семьи? Раз вы хмуритесь? Александра Федоровна? — я нахально подхожу к ней поближе, чтобы переговорить наедине.

Доктору-спасителю все можно, пусть в определенных пределах, но ведь мы сами себе данные пределы отмеряем.

Может император поделился с ней моими предложениями и теперь она боится, что я ее семью в непонятные движения заманиваю? Но оказалось, дело не во мне, а в ком-то из прислуги императрицы.

— Да, доброе утро, Сергей. У Алексея все хорошо, мне уже кажется, что ваше лечение подействовало. Вчера он упал на колено, но ничего опухать у него не начало. Належался мальчик, теперь бегает и прыгает изо всех своих сил. А переживаю я из-за прислуги, — слушаю я ее слишком размеренный говор.

Понятно, русский язык ей не родной, как императрица не старалась его выучить, говорит она слишком правильно и такое видно издалека хорошо.

Цесаревич тоже здоровается со мной, радостно дрыгая ногами на кровати, видно, что у мальчика все прекрасно и ничего не болит больше. А небольшие ранки только украшают цесаревича в своих глазах, как настоящие боевые ордена.

Раньше из-за каждой был скандал и заточение в комнате, а теперь можно просто не обращать на них внимания.