какой-то оранжевой жижей и бросает ее на пол. Миска ожидаемо падает набок, а содержимое выливается и растекается по грязному, бетонному полу. – Жри теперь так, раз булки поднять не захотела, – ржет надзиратель, закрывает окошко и двигается дальше, но затем тормозит, делает шаг назад и скалится. – Один раз предлагаю, и лучше бы тебе со мной дружить, девка. Хочешь, принесу шмат зажаренной телячьей ноги со стола начальника? Смотрю на надзирателя, на его самодовольное и хитрое лицо и понимаю, что за такое благо он запросит слишком высокую цену, но я не ела со вчерашнего вечера, да и в трапезной за ужином практически не успела ничего попробовать, и сейчас в желудке нещадно скулит от голода. – Скажите, пожалуйста, а в камере за стеной кто-то есть? – Шлюху ночью увели, развлекла скучающих стражей и отбыла к родимому отцу, – и надзиратель возводит руки к потолку и туда же поднимает глаза. Страх волной проносится по телу, и меня передергивает от ужаса. Эта несчастная спасла меня ночью, а сама богу душу отдала. Неужели ее наказали из-за меня? Или за другое отмучилась? Отчаяние охватывает с новой силой, в груди нещадно сжимает вина, я обхватываю себя руками, подтягиваю к груди колени и начинаю скулить от ощущения обреченности. – Я тебе и одеяло теплое принесу. Хочешь? – снова берется за свое надзиратель. – Что вы от меня хотите? – тихо, но надрывно спрашиваю я, но скорее уже на грани притаившийся истерики. – Ничего особенного, только твой свеженький рот и мягкие, пухлые губки на моих изнывающих по девке чреслах, – страж хватает себя за достоинство между ног и с какой-то глупой гордостью сдавливает, показывая мне их размер, а сам скалится гнилыми зубами и осматривает меня похотливым взглядом. – Я не шлюха! – вскрикиваю я и давлюсь первым всхлипом. – Я баронесса Астон, леди, и пусть мой отец уже не так властен, как раньше, но я благородных кровей, а не подзаборная девка. Голос становится все выше, слезы уже катятся по щекам, из горла рвутся рыдания, а я ощущаю себя настолько глубоко несчастной, что больше не сдерживаюсь и начинаю выть в голос. – Ну и дура благородная, – плюется на пол надзиратель и толкает тележку с похлебкой дальше. – Я дружбу предлагал, защиту, а тебя все равно натянут наши стражи, только теперь толпой, и твой вой не поможет. Будешь гнить в грязной камере и каждую ночь подставлять зад служивым. Мужик уходит, а я валяюсь на солому и вою пуще прежнего. За что мне судьба уготовила такую долю? Где я так нагрешила, кого обидела, что бога прогневала? Бьюсь