– Мне она нравится.
Я постаралась сказать это спокойно, надеясь, что Ральф поймёт и отступит. Но нет! Не обращая внимания на мои слова, он сказал куда-то в пространство:
– Передайте Беттис, чтобы больше не ставили на стол эту кружку. Вся посуда на столе должна быть одинаковой. Графине Лартис не подобает пользоваться подобным.
Я почувствовала себя униженной. А потом разозлилась. Почему он говорит об этом так?! Выговаривает своё недовольство экономке, хотя та совершенно точно не виновата в том, что его жена не соответствует высоким стандартам графини.
Я громко отхлебнула из чёртовой кружки, допив последний глоток, и со стуком поставила её на стол. Во рту стало кисло от злости. Вдруг я поняла, что глотать свою злость мне больше не нужно. Ральф – не мой прежний муж. Он – не Павел. Мне не надо его бояться и прятать своё несогласие! Я могу говорить прямо. Могу даже устроить скандал!
Злость и облегчение бурлящим шампанским ударили в голову. Я поднялась на ноги и посмотрела мужу прямо в глаза.
– Ральф, в своём доме я сама решаю из какой кружки мне пить!
Взяла кружку в руки и с силой хлопнула её об пол. Глиняные осколки шрапнелью разлетелись по сторонам, запутались в моей юбке. Кружку было немного жаль, но оно того стоило! Надо будет сделать запас похожих. Не подозревала, что бить посуду – такое удовольствие! Развернулась и пошла прочь.
Ридос. Дворец дожа
Удушающий жар дневного солнца спал с наступлением вечера и стал терпим. В раскрытые окна, выходившие в сад, залетал ветерок, обвевая утомлённые зноем тела. Он приносил сладкий аромат цветов и примешивающийся к ним запах моря, шумевшего в отдалении. Громкий стрекот цикад и шорох листвы должен был придать царившей в комнате тишине настроение ленивой, умиротворяющей расслабленности. Но Пьетро бросало в дрожь от молчания отца. Страх перед ним охлаждал кровь куда лучше магического льда, заполнявшего прозрачный сосуд на столе перед дожем.
Да, сейчас перед Пьетро был не отец, а именно правитель Ридоса, вызвавшего к себе с отчётом провалившего задание подчинённого. И скидки на общую кровь дож делать не станет. Убить всё же не убьёт, но сделать жизнь совсем уж невыносимой для своего непризнанного бастарда может легко, по щелчку пальцев.
– Что же, Пьетро, ты меня разочаровал, – наконец заговорил дож.
От его спокойного тона у Пьетро заледенели пальцы. Если бы дож кричал, было бы легче. Гнев вышел бы криком и оскорблениями. Но такую роскошь дож позволял себе только с близкими, и то лишь в тех случаях, которые не считал серьёзными. И его спокойный тон сейчас предупреждал: дож говорит с Пьетро не как с сыном, и его провал пустяком не считает.