— Нет, сбегаю-ка я лично за доктором.

— Да не надо никуда бежать. Сядь, я тебе говорю! Всё со мной хорошо, успокойся. Ну? Успокоился? Садись.

Андрей помялся, но всё-таки опустился на прежнее место. Уставился требовательно прямо в глаза, смотрит, не отрывается.

— Да что ты смотришь так пристально? Что ты там увидеть хочешь? Сумасшедший я или нет?

— Ну-у, — протянул мой друг, на какой-то краткий миг вильнув взглядом.

— Вот тебе и ну. Откровение мне было…

После этих слов Андрей откровенно и скептически хмыкнул.

— Да, откровение. В конце июня в Сараево убьют герцога Фердинанда, что и станет предлогом для начала войны, а в самом начале августа Германия объявит войну России.

Мой товарищ так и продолжал молча слушать с той же откровенно скептической улыбкой на лице.

Ну, сказал я ему. И что? Легче мне от этого стало? Да ничего подобного!

Замолчал, просто не зная, о чём говорить дальше.

Посидели тихонько, помолчали. Мухи да слепни только тишину нарушают. Вьются над столом, да на нас пикируют. Это здесь, в ангаре. А на аэродромные шумы за брезентом мы как-то уже и внимания не обращаем. Привыкли.

— Серж, — осторожно, как больному, тихо проговорил Андрей. — Про Фердинанда я не знаю, кто это такой, а вот про нас… У нас же заключён союзнический договор с Францией и Великобританией, забыл? Кто на такую силу напасть решится?

И почему я историю так слабо знаю? Что мне ему ответить? Нечего.

— Андрей… Что увидел, то тебе и сказал. Как хочешь, так и понимай. И не требуй от меня большего, всё равно ответа не получишь.

— Так, — растеряно пробормотал Вознесенский. — Пойдём на воздух, что-то ты бледно выглядишь…

А на что я рассчитывал? Что он меня на руки подхватит, уверовав сразу и окончательно в моё пророчество? Разбежался! Как бы меня, дурака, в сумасшедший дом после таких пророчеств не отправили. И ведь могут. Из благих побуждений забеспокоится Вознесенский о моём здравом смысле и настучит кому нужно. И сунут мои белые рученьки в белый же накрахмаленный халатик. И рукава на спине узелком завяжут.

Куда не кинь, везде клин. Или задница, проще говоря.

— Пойдём, — поднялся, покряхтывая, и кое-как распрямился, — Ты, это, не говори никому о моих чудачествах.

— Да что я, не понимаю, что ли? Ты только держи эти свои откровения при себе, ладно?

— Да ладно, ладно.

— А мы с тобой сегодня по городу погуляем, в театр сходим. Давно мы с тобой в театр не ходили, со столицы ещё. А здесь театр, говорят, вполне даже ничего. И актёрки там, м-м-м какие. В ресторане можно ещё посидеть, душу отвести. Как ты насчёт души?