Утро застало дворец обгоревшим наполовину. Женская половина выгорела до стен, в тронном зале чадили ковры, а на голубых изразцах так и осталось темное пятно, которое потом трижды пытались отскоблить и в конце концов заложили новой плиткой.
Стражники, кто уцелел, сидели на площади рядком, со связанными руками, и смотрели в землю. Султана Али нашли под столом, с челюстью, свернутой набок, и вытащили на свет за ноги. Толпа требовала посадить его на кол, на который он сам столько лет сажал рабов для забавы, и Элира, стоявшая на ступенях в разорванном халате и с саблей, вырванной в пыл сражения, долго молчала, прежде чем ответить. Отца она судила при всем городе, как судят конокрада, и отправила его до конца дней дробить камень в каменоломнях за рекой, где он через три года и умер, так большеу и не выговорив внятно ни одного слова.
Трон ей предлагали в тот же день. Старшины кварталов пришли к ней всем скопом, напомнили, чья кровь течет у нее в жилах, и поклонились в пояс. Элира выслушала их, сидя на ступенях, и сказала, что кровь у нее от отца, и потому хорошего в ней мало, а если город хочет ее в правители, пусть выберет по-честному. Выбирали всю неделю, по кварталам, бросая камешки в кувшины, и спорили так, что на рынке дважды доходило до драки. Камешков в ее кувшине оказалось больше, чем во всех остальных вместе, и про право крови с тех пор в городе вспоминали только старики, да и то вполголоса.
Первым делом она открыла колодцы. Вода в городе отныне не стоила ни гроша, и тот самый горожанин, что когда-то требовал плату с измученных жаждой чужеземцев, еще долго ходил мимо своего колодца, тяжко вздыхая. Потом расчистили караванные тропы, по которым при Али ходить боялись из-за стаи гиено-шакалов. Через год в город потянулись купцы из-за песков, через пять на базаре торговали шелком и медью, а через пару месяцев на месте старой темницы стояла школа, где дети постигали грамоту и счет.
Годы катились один за другим. Те, кто помнил ночь пожара, состарились, их дети выросли, и для внуков история о чужеземце давно стала сказкой, которую рассказывают перед сном. В сказке этой он был то великаном, то колдуном, приручившим шайтана, то посланником самого неба, и никто уже не помнил, что ростом он был обычным, ругался заковыристо и вечно ворчал на кого-то невидимого.
Памятник ему поставили на площади перед дворцом, там, где когда-то в оцеплении стояла стража. Скульптор чужеземца в глаза не видел, и лепить его по рассказам Элира не позволила. Три вечера она просидела над листом бумаги с куском угля, стирая и рисуя заново, пока не вывела лицо таким, каким запомнила, с упрямым прищуром, бородой и складкой между бровей, которая появлялась у чужеземца всякий раз, когда он на что-то ворчал.