Потом стало темно, и темнота эта была пустая, в ней не пахло и не звучало вообще ничего, так что я успел подумать, что вот теперь мы точно вляпались, и тут в лицо ударил мороз, под ногами скрипнул снег, и в нос полез запах хвои, родной и смолистый. Зимнее солнце светило сквозь сосны, и стояли мы втроем, в рубахах, мокрые от пустынного пота, на той самой поляне, где Бу учил малыша перебрасывать камушки. Рядом на снегу сидел У-ук, снова маленький, мохнатый, с розовыми ушами, и икал. Наира рухнула рядом на колени, сгребла малыша в охапку, уткнулась носом ему в макушку и, поглаживая, что-то шептала утешительное.
А из кустов, в которых еще дрожали сломанные ветки, выглядывал Миша, разинув пасть.
— Егерюшка… енто самое… — сказал он, моргая. — Я ж токмо спросить хотел, чего вы тут гуртом колдуете. А пошто вы, извиняюсь, вдруг на три метра левее стоите, чем токмо что стояли? И как енто вышло-то?..
* * *
Есть законы физики. Есть законы магии. А есть законы параллельных вселенных, где магия, физика и пространство-время сплелись в один клубок и на соседей внимания не обращают, а потому и время там течет по-своему. В мире, куда занесло Егора и его компанию, оно бежало стократ быстрее, а может, и тысячекрат, потому что считать там было некому. Почти двое суток прожили они под тамошним солнцем, отсидели в темнице, разогнали стаю гиено-шакалов у реки и успели перевернуть вверх дном султанский пир, а на заснеженной поляне за это время медведь Миша, вывалившийся из кустов с вопросом на языке, так и не успел свой вопрос договорить.
Зато в пустынном городе время своего не упустило.
Про ту ночь потом рассказывали по-разному. Погонщик ослов клялся, что своими глазами видел, как за глинобитной стеной у заднего двора полыхнуло белым и рогатый шайтан ростом с минарет растаял в воздухе вместе с чужеземцем, его длинноухой женой и ожившим камнем. Мальчишка-водонос уверял, что шайтан перед тем, как исчезнуть, поклонился городу. Ни тому, ни другому никто не верил, но слушали обоих с удовольствием, рассказывать оба были мастера.
Элира в ту ночь ничего этого не видела. Она стояла посреди тронного зала, по щиколотку в разлитом вине и крови, и отбивалась от стражника, который вырвал саблю у ее товарища и теперь пытался достать ее саму. Краем глаза она успела заметить, как чужеземец, не останавливаясь, свалил ее отца двумя ударами и кинулся за шайтаном, даже не обернувшись, и почему-то именно эта картина засела у нее в памяти на всю жизнь, крепче пожара и крови на изразцах.
Стражника она в конце концов достала ножом под ребра, а когда подняла голову, в выбитых дверях уже никого не было, только дым тянуло во двор и где-то за стенами ревело так, что звенела посуда на уцелевших столах. На рассвете она послала людей обыскать весь город, но чужеземца не нашли ни живым, ни мертвым, и Аши, все еще дрожавшая после ночи, первой сказала вслух то, о чем думали остальные, что ушел он туда же, откуда пришел.