Рогатый споткнулся раз, другой, сбавил ход и встал посреди улицы, широко расставив лапы. Дышал он тяжело, с хрипом, бока ходили ходуном, а потом он повернул ко мне огромную морду, насколько позволяла шея, и рыкнул.
— БЕСШОРСТНЫЙ…
— Да, малыш, — сказал я, гладя его по кости. — Это я.
— МНЕ… МНЕ СТРАШНО.
— Не бойся. Я с тобой, и никому тебя в обиду не дам. Давай-ка заберем Камушка, и ты отведешь нас домой. Договорились?
Он помолчал, шумно сопя, и я понял, что меньше он становиться не собирается, видать, страх в нем еще сидел, хоть и притих. Ну и ладно. Таким, какой он есть, он в темницу пробьется куда быстрее нас с Наирой, которая как раз выбежала из-за угла, держась за бок и хватая ртом воздух.
Дорогу к темнице я помнил по тому дню, когда нас в нее вели. Тюремная стража, завидев, кто к ним идет, разбежалась сама, побросав ключи и фонари, так что дверь У-уку пришлось выдирать уже скорее из озорства, вместе с петлями и куском стены. Из камер, щурясь на свет, полезли оборванные люди, ничего не понимающие, и я велел им бежать, пока выпускают. В дальней камере, у мокрой стены, стоял Бу, серый и неподвижный, и, если бы не знал я его, принял бы за кучу щебня, которую забыли вынести.
— Я слышал все, что происходило наверху. Вибрации были крайне интересны. Восторг, — сказал он.
— Никакого восторга, — отрезал я. — Сматываемся.
— Вопрос. Почему У-ук имеет размер боевой особи?
— Ты задаешь вопросы не в самое подходящее время, дружище, валим!
Выбрались мы через задний двор, где в такую ночь никого не было, и укрылись за глинобитной стеной, у которой пахло ослами и прелой соломой. Над городом гудел набат, кто-то голосил, где-то хлопали мушкеты. Я спрыгнул с У-ука и встал перед ним, взяв его за лапы, каждая из которых была шире моей груди.
— Малыш, послушай меня внимательно. Вспомни место, где мы с тобой были. Поляну, снег, лес. Сосредоточься и вспомни.
— СТРАШНО…
— Я с тобой. Все, не бойся. Наира, Бу, беремся за руки.
Левую лапу я отпустил, и в ладонь мне тут же вцепились холодные пальцы, а Наира другой рукой ухватилась за край панциря Бу.
— Вспомни Мишу. Миша тебя обижать не хотел, он просто дурак косолапый. Вспомни, как там пахнет. Как тебе было весело с нами. Вспомни каждую веточку, каждый камушек и каждую снежинку. Вспомни, малыш, и перенеси нас туда.
С первого раза ничего не вышло, воздух дрогнул, поплыл и опал, а У-ук жалобно заскулил и попытался вырвать лапу. Я ее не отпустил и шептал ему одно и то же, про снег, про сосны, про Мишу, покуда стена за нами не пошла рябью и снова не успокоилась. Только когда я уже решил, что ничего у нас не выйдет, меня дернуло за живот так, что я чуть не выпустил лапу, и мир вокруг вывернулся наизнанку. Мимо понеслись звезды, какие-то чужие планеты в кольцах, разноцветные полосы света, и все это в полной тишине, от которой закладывало уши. Тошнило меня как в детстве на карусели в городском парке, когда отец раскрутил ее так, что я потом полдня лежал на траве.