Хмыкнул я на это примечание вслух, и Наира покосилась на меня, как на больного. Ну да, ей-то строчки не видно. А штука была, если вдуматься, серьезная. Тушканчика или там зайца я теперь мог бы шугануть одним взглядом, это понятно, зверь мелкий, ему много не надо. Реликта вроде Лешего пугать и пробовать не стоило, тот бы только посмеялся в бороду.
А вот все, что моего уровня или чуть повыше на пару ступенек, тут уже как повезет и смотря какой у зверя норов. Бывает, здоровенный медведь пятится от одного окрика, а бывает, охотничья собака на того же медведя кидается и держит, покуда хозяин не подоспеет. Воля, как я в прошлой жизни успел заметить, она, кажется, не столько от уровня зависит, сколько от личностных черт.
Пассивка понравилась мне даже больше. Всю жизнь звери держали меня за чужака, пусть и полезного, и любого лося, покуда он подпустит на выстрел, приходилось обхаживать часами, а тут, выходит, всякая мелочь ниже меня уровнем будет поглядывать с уважением, сама не понимая почему. Хорошее дело для егеря, что тут скажешь.
Спросить у Системы, что еще мне перепало с двумя уровнями, какие пассивки подросли, и не добавилось ли времени к «Силе Зверя», я собрался сразу, но отложил, потому как именно в этот момент до меня дошло, что я перестал чувствовать уши.
Пальцы на руках тоже как-то странно покалывало, а по спине, от лопаток к пояснице, гуляли такие мурашки, что я передернул плечами. Снег под босыми ногами Наиры видел, пар изо рта у Миши, но самого холода толком не чувствовал, только эти мурашки. Видать, после пустыни организм еще не сообразил, куда его занесло.
— Вам не кажется, — спросил я, оглядываясь, — что как-то холодновато?
Наира стояла, обхватив себя руками за плечи, и стучала зубами так, что слышно было на всю поляну. Губы у нее посинели, уши, торчавшие из растрепанных волос, покраснели до самых кончиков, а малыша она прижимала к груди, кутая его в подол халата.
— Конечно холодно, — выговорила она, с трудом попадая зуб на зуб. — Ты в одних штанах стоишь.
Я поднял руки и посмотрел на себя. Рубаха после боя и злоключений напоминала рубище. Грудь на открытых участках покрылась гусиной кожей, на животе краснели свежие ссадины и кровоподтеки после драки, и вид у меня был такой, будто я сначала решил с разбегу врезаться в сосновый столб, а затем нырнуть в прорубь на Крещение.
— Действительно, — сказал я.
— Егерюшка, — подал голос Миша, переминаясь с лапы на лапу, — я енто самое, токмо спросить хотел…
— Потом, Миша. Все потом. Наира, лезь к нему на спину, ты же босая. Бу, за мной. Бегом!