Команда стояла перед замком с котелками.
Гордеев видел, как это вышло. Никто не сговаривался. Просто два десятка человек с котелками разом, как по команде, обернулись к теплушке. К двери. Туда, где справа лежала солома, на которой никто не спал.
Потом отвернулись. Кто-то кашлянул.
Кержаков посмотрел на замок, подумал и пошёл к вагону за лопатой. Вернулся. Примерился.
— Казённое, — сказали у него за спиной.
У будки стоял станционный жандарм. Немолодой, плотный, в синем мундире, с аксельбантом и усами, расчёсанными на две стороны. Стоял он спокойно, заложив руки за спину, и смотрел не на Кержакова, а на прутики за кокардами.
Кержаков опустил лопату и повернулся к Гордееву.
— Казённое, ваше благородие. Не велено.
Гордеев мог бы велеть. Ссыльный подпоручик сбивает при жандарме казённый замок — это было бы прямо из байки. Он подумал и не стал.
— Воду берите из бака у водокачки, — сказал он. — Из крана, не из лужи.
— Сырую! — простонал Прохор. — Барину! Маменька говорили, у вас от сырой…
Что бывает у барина от сырой воды, перрон так и не узнал: Прохор вспомнил про жандарма и умолк. Он вообще повёл себя странно, как только увидел синий мундир: ходил бочком и становился так, чтобы между ним и жандармом всё время был Кержаков.
— Прохор. Ты чего?
— Стыдно, барин, — прошептал Прохор, отворачиваясь к вагону. — Смотрит-то как. Как бомбистов везут. Как студентов в Сибирь. — Он мелко перекрестился под шинелью, чтобы жандарм не заметил. — Маменька узнает…
Гордеев посмотрел на жандарма. Жандарм смотрел на них внимательно, служебно и без злобы, точь-в-точь как на картинке в учебнике истории жандарм смотрел на этап политических.
И Гордеев почувствовал то, чего никогда не смог бы объяснить Прохору: удовольствие. Тихое, глубокое, почти неприличное. Его везли. Под присмотром. По всем правилам. Член партии с семьдесят четвёртого года, он за всю ту жизнь ни разу не постоял под взглядом настоящего царского жандарма. Ленин стоял. Дзержинский простоял столько, что вышла целая биография. А Гордеев только сдавал про них зачёты. Теперь стоял и он, и партстаж капал, как по счётчику.
Он построил команду у бака, чтобы делить воду по порядку, и слово вышло само, раньше, чем он успел подумать. Двадцать пять лет оно выходило первым.
— Товарищи…
Жандарм поднял бровь. Одну. Прохор издал звук, какой издаёт самовар, когда в него плеснут холодной воды.
— … по вагону, — ровно закончил Гордеев. — Сырую не пить, а кипятить на печке. Перельман, раз уж у тебя тяга.
Жандарм постоял ещё. Потом опустил бровь, повернулся и ушёл в зал первого класса.