В углу напротив, на ящике из-под патронов, стояла «Гульнара», укрытая до самых рукояток серым казённым одеялом. Одеяло Сафин выменял на две пачки махорки. Рядом с ней он и спал, сидя, как спят у постели больного, и время от времени, не просыпаясь, поправлял одеяло.
За кокардами у всех торчали веточки. Те самые, прусские. За три недели дороги они порыжели совсем, иглы осыпались, и у многих от ветки остался голый прутик. Его всё равно никто не снимал. Запасной из-под Костромы попробовал было вставить взамен веточку киевского тополя, посмотрел на себя в Прохорово зеркальце и тут же вынул обратно. Не то.
* * *
В Харькове к эшелону пришёл приёмщик.
Это был артиллерийский чиновник, худой и озабоченный, и вдоль составов он ходил с видом хозяйки на базаре, которая знает, что её обвесят, и ищет, кто. А по станции второй день ходил слух, что в эшелоне на Кавказ, в телячьем вагоне, едет пулемёт, который ни за кем не числится.
— Пулемёт у вас имеется? — спросил чиновник у двери.
Сафин встал между дверью и углом.
— Имеется, — сказал он с непроницаемым лицом. — Больна.
— Кто больна?
— Она. — Сафин понизил голос. — Тиф.
Чиновник отступил на шаг. В Пруссии у «Гульнары» был жар. Под Брестом — лихорадка. Под Киевом Сафин, видно, рассудил, что лихорадкой нынче никого не напугаешь, и перешёл на тиф. Тиф пугал всех.
— Позвольте, как это тиф? — спросил чиновник уже с перрона. — У пулемёта?
— У неё, — твёрдо сказал Сафин.
Взгляд чиновника упёрся в Кержакова, который подшивал у двери сапог. Кержаков и сидя был выше стоявшего чиновника.
— Фельдфебель. Это правда — тиф?
Кержаков отложил сапог. Весь вагон знал, что Кержаков не врёт. Сафин тоже знал и смотрел на него с тоской, как смотрят на чашку, которая уже падает со стола.
Кержаков подумал. Честно, основательно, как пашут.
— Не могу знать, ваше благородие, — сказал он наконец. — Я не доктор.
Это была чистая правда. Чиновник посмотрел на одеяло, на Сафина, на Кержакова, на Тяпку, которая как раз широко зевнула, и решил, что пулемёт, который ни за кем не числится, пусть и дальше не числится. Тем более с тифом. Он ушёл не оглядываясь, и через минуту Гордеев увидел, как он долго моет руки под краном у водокачки.
Сафин сел обратно в угол, откинул край одеяла и долго шептал «Гульнаре» по-татарски. Из русских слов в этом шёпоте были только «умница» и «тиф».
К Ростову у неё была уже холера.
* * *
На Лозовой эшелон простоял полдня, и на Лозовой не было кипятка.
То есть кипяток был, в кирпичной кубовой у края перрона, под надписью «Кипятокъ». Кипяток на русских станциях был законом, вроде второго звонка. Но на дверях лозовской кубовой висел замок, большой, амбарный, а кубовщик, объяснил носильщик, ушёл на крестины к куму и обещался к вечеру.