Разочарование росло за столом, как вода в половодье. Печорин спрашивал про портянки.
Сильнее всех был разочарован поручик в дальнем конце стола. Молодой, лет двадцати, худой, с тонким горбатым носом, с чёрными бровями, сросшимися над переносицей, и с пушком над губой, который он, видимо, считал усами. Весь вечер он смотрел на Гордеева горящими глазами и молчал, и по глазам было видно, что он знает про Печорина всё. Наизусть. С любой страницы.
— Князь Абашидзе, — шепнул Гордееву сосед. — Нико. Наш полковой поэт. Лермонтова знает лучше, чем устав. И стреляет лучше всех в полку.
Второй князь за день, подумал Гордеев. Первым был он сам, на базаре.
Нико наконец не выдержал. Он встал. Рог в его руке дрожал.
— Подпоручик, — сказал он звонко, на весь подвал. — Позвольте спросить. Вы ведь читали «Героя нашего времени»?
— Читал, — сказал Гордеев. В школе, в восьмом классе, по программе. Учительница с будёновским голосом велела называть Печорина «лишним человеком» и снижала оценку тем, кто им восхищался.
— И что вы думаете о Печорине? Как… как человек, которого тоже… — Нико запнулся, подбирая слово, и выбрал самое красивое: — … изгнали?
За столом стало тихо. Все ждали.
Гордеев подумал. Подумал честно, как Кержаков, основательно, как пашут. Он думал о Печорине не как гимназист и не как поэт. Он думал о нём так, как думал бы о любом офицере, которого прислали бы ему в батальон.
— Плохой офицер, — сказал он.
Тишина стала другой.
— Скучает, — продолжал Гордеев спокойно. — Скучающий человек с оружием хуже пьяного. Застрелил сослуживца на дуэли из-за пустяка, а это минус один штык, и не турецкий, а свой. Увёз девушку и не уберёг. Солдат своих, кажется, вообще не замечает. Карт не читает, про портянки не думает. — Он помолчал. — В роте у меня такой бы не прослужил и месяца.
В подвале было так тихо, что слышно было, как Кура течёт за стеной.
Нико Абашидзе стоял бледный до синевы. Губы у него дрожали.
— Вы, — сказал он, и голос сорвался, — вы оскорбили Михаила Юрьевича.
Он сорвал с руки перчатку. Белую, лайковую, тонкую. И швырнул её на пол, к сапогам Гордеева.
Перчатка шлёпнулась на каменный пол между ними и осталась лежать. Все смотрели на неё. Все знали, что это значит. Это значило Машук. Пятигорск. Выстрел. Это значило то, о чём пишут романы.
Кержаков, стоявший, как всегда, у Гордеева за плечом, посмотрел на перчатку. Подумал. Потом нагнулся, неторопливо, всем своим огромным телом, поднял перчатку двумя пальцами, отряхнул и протянул её через стол Нико. Вежливо, с полупоклоном, как подают упавший платок.