— Ну, и ступай себе! Много вас тут таких…

Чтобы сообщить мне об этом, он даже не поленился выбежать из скрытого за стойкой «личного кабинета» и, продолжая брызгать слюной, достиг выхода…

— Товарищ Северный? — узнали меня в собиравшейся зайти компании молодых людей и сопровождавших их барышень. — Вы будете здесь выступать?

— Никогда! — принял картинную позу. — Слышите, вы? Никогда моя нога не переступит более порог этого гадюшника!

— Да что случилось то?

— Вы ещё спрашиваете⁈ Раньше я всходил на сцену как на Парнас, а теперь как на Голгофу!

Если честно, хотелось добавить, что внутри этого заведения окопались, по меньшей мере, агенты Антанты, но в последний момент всё же сдержался. Сейчас, конечно, время не такое суровое, как в Гражданскую, но всё же не совсем травоядное. Так что, я просто ушёл, всем своим видом показывая, как мне неприятно дышать одним воздухом, с… этими нехорошими людьми!

Судя по тому, что молодежь отправилась вслед за мной, демарш вполне удался, и, по крайней мере, части клиентов они лишились. С другой стороны, ваш покорный слуга тоже больше сюда не попадёт. Впрочем, трактир этот, к счастью, далеко не единственный. До ближайших выходных всё равно, что-нибудь найдется.

Как бы ни хотелось мне обойтись без серьёзного разговора с Машей, избежать его всё же не получилось. И встретились мы, как и следовало ожидать, в одном из ресторанов, где я всё-таки нашел работу. Так, ничего особенного. Два червонца за вечер, плюс чаевые и, разумеется, кормёжка. Ну, и непонятно как вспомнившаяся песня:

Моя Марусечка,

Танцуют все кругом,

Моя Марусечка,

Попляшем мы с тобой.

Моя Марусечка,

А всё так кружится,

И так приятно, хорошо

Мне танцевать с тобой одной. [1]

Никакого особенного подтекста я не вкладывал, просто вспомнилась песня, подходившая по стилю. Не знаю, написал ли её уже Пётр Лещенко, но в Советской России он практически неизвестен. Так что…

Песенка, что называется, публике зашла. Фокстроты сейчас в моде, а уж если ещё и про любовь… кроме того, немного добавляет пикантности мой разрыв с Куницыной. Что произошло в действительности, никто не знал, а потому изощрялись в распространении слухов разной степени бредовости. К слову сказать, дамы меня не просто жалели, но и готовы были утешить. Вот и сейчас.

— Господин, Северный, — нарисовался рядом со сценой официант. — Вас просят подойти в отдельный кабинет.

— А пуркуа бы собственно и не па? — задумался бедный артист, представляя себе отдельные апартаменты, в которых его ждёт «знойная женщина — мечта поэта». — Надеюсь, она не станет драть с бедного музыканта полтора червонца в день за возможность пользования клозетом?