Алексей очерствело глядел на странного старика. Цепкая хватка, причиняющая боль, внезапно ослабела. Рука обмякла, а старик, не дожидаясь ответа, поплёлся прочь, назад в густую пелену тумана, из которой и вырос.

Следующая ночь пришла неожиданно мягко. Усталость от беспокойного предыдущего сна, тишина, пусть и зловещая, и остаточное тепло от печи, сделали свое дело. Алексей провалился в сон почти сразу, как голова коснулась пыльной подушки.

Ему снилась Ира, почему-то маленькой девочкой. Как будто он помнил её. Девочку лет десяти, с которой играл всё то далёкое золотое лето. Рыжую, веснушчатую, с хриплым смехом. Во сне она была совсем не такой, как сейчас. Только глаза и тонкие губы говорили о том, что это именно Ира. И вот они вместе стояли на краю деревни, у последнего забора, за которым уже начинался луг, ведущий к лесу. Ира что-то говорила, показывая рукой вдаль. Но что она говорила, он не понимал. Не слышал. За её спиной стояли мужчина и женщина. Они смотрели на девочку с такой грустью, что Алексей сразу понял: это мама и папа. А она не видела, что-то болтала, и солнце переливалось в её рыжих растрепанных косах. Он всё смотрел и вдруг заметил, как фигуры взрослых за её спиной начали истончаться, стираться и пропадать. Не уходить, не отворачиваться, а именно стираться, будто их фигуры сделаны из того же влажного тумана, что стелился по деревне. Они таяли бесшумно, без следа, и на их месте оставалась только пустота и густая, неподвижная белизна.

Ира обернулась, и её лицо исказилось ужасом. Но крикнуть она не успела. Из этой белизны вдруг вытянулись длинные, костлявые, знакомые руки - руки старика, что сегодня вцепились в его локоть. Они схватили её за плечи, резко и жестоко. Девочка не сопротивлялась, она словно обмякла, начала терять форму. А старик в это время сам начал меняться. Его сгорбленная фигура вытягивалась, становилась тоньше, суше. Тряпичная одежда сливалась с кожей, превращаясь в седой, переливающийся шёлк. Он рос, поднимался над землёй. Черты лица расплывались, как мокрый рисунок на промокашке, пока на их месте не осталась лишь гладкая, безглазая, безротая поверхность, похожая на куколку огромного насекомого. Он обвивал девочку, ставшую теперь лишь бледным пятном в воздухе, своими нитями, вплетая её в свой бесконечный кокон.

Алексей стоял в оцепенении, и в этот момент услышал Зов. Не звук, а давление в висках, тягучее, неотступное чувство. Оно исходило со стороны болота. Это не был голос, это было само болото, звавшее его по имени. Негромко, настойчиво, как родное. И в этом зове была ужасающая, всепоглощающая тоска - тоска по покою, по растворению, по тому, чтобы стать частью этого вечного, мшистого, шепчущего целого.