— Вообще не зацепило, — равнодушно ответил Четвертый.

— А что валяешься тогда? — оторопел Шестьдесят Четвертый.

Четвертый молча пожал плечами.

— Вставай, — велел боевой монах. — Все уже в трапезной, нас только ждут.

— А почему в трапезной? — безразлично поинтересовался Четвертый, лишь бы поддержать разговор.

—Этот всех собирает. Было бы кого собирать, — и боевой монах длинно сплюнул через зубы. — С тобой если считать — семеро выжило. И в основном — мелочь, выше меня нет никого. Не, ну вообще-то, так-то формально девять, но двое не жильцы. Бревном лежат и дышат через раз. Двадцать Второй говорит, еще до заката отойдут на перерождение, без вариантов. Двадцать Второй теперь у нас старший лекарь. Старший и единственный.

Шестьдесят Четвертый помолчал и опять сплюнул.

— А вообще — хана монастырю. Всемером не выживем. Из боевых один я остался, из хозяйственников — второй келарь. Остальные — простые послушники, все, кроме келаря — ниже тридцатого уровня. Вынесут нас отсюда.

— А кто вынесет? — спросил Четвертый для того, чтобы хоть что-нибудь спросить.

— А кто захочет, тот и вынесет, — спокойно ответил Шестьдесят Четвертый. — Те же сатанисты. Они давно на Рикорда глаз положили. Пошли, что ли?

* * *

Когда они вошли в трапезную,этот сидел, развалясь, на месте Настоятеля, а уцелевшие монахи расположились на длинной лавке вдоль стены. Шлем с вытянутой кверху маскойэтот снял, оказавшись ничем не примечательным мужиком лет сорока — сорока пяти. Выдавали его, разве что, глаза — слишком умные, слишком цепкие. Он сразу впился взглядом в вошедших, но тут же разочарованно опустил глаза.

— А, старый знакомый! Спрятался, значит, все-таки! Рад, рад…

Голос его звучал весело, а вот глаза совсем потухли. Четвертый почему-то вспомнил Рыжего — одного из немногих обитателей приюта, которого он мог бы назвать своим приятелем. В 14 лет Рыжего поймали на краже на рынке и выгнали из приюта. Когда Рыжий шел на выход с тощим мешком за плечами, он не плакал. Наоборот — на его тонких губах застыла немного презрительная улыбка. А вот глаза… Глаза у него были как уэтого сейчас. Потухшие.

Глаза человека, мир вокруг которого только что разбился и обвалился вниз звякающими осколками.

— Ну иди сюда, малыш.

Четвертый понятия не имел — кто он такой, человек, которого называли Имп. Но держать удар тот явно умел. Голос Импа звучал абсолютно естественно, в нем были и ирония, и насмешка, хотя по глазам было видно, что хочется ему только одного — в петлю.

— Давай знакомиться. Люди зовут меня Император. А ты, я так понимаю, Четвертый?