Я устроился поудобнее, прислонившись спиной к березе, и полез в телефон, в который раз уже открывая файл, что мне Александр прислал. Имелся в этом отчете фрагмент о последних двух годах бытия фигуранта, но я прежде его детально не изучал, поскольку жилищно-бытовые подробности о житии профессора меня не сильно занимали. И, как выяснилось, зря, они-то в данном случае и оказались самыми важными. Неисповедимы пути Господни, короче.

Оказалось, что уже добрых лет семь обитал господин Левинсон за городом, в весьма престижном коттеджном поселке, коих нынче немало построено в ближнем Подмосковье. Тридцать соток, добротный дом на триста квадратов, гараж и все такое прочее. Фотка была приложена к отчету, по ней сразу становилось ясно — любил беглец от правосудия в моем лице это место. По дому, когда его строят с душой, для себя, это сразу видно.

Там ведь, наверное, и домовой есть. Как бы он не помешал мне то, что задумано, провернуть.

Стоп. Что-то я шкуру неубитого медведя делить начал. Сначала надо понять, как в этот дом попасть. Он на все замки закрыт, между прочим, чуть ли не опечатан, поскольку его наследнички между собой поделить не могут. Подложил папа детишкам некошерную свинью, не вписал домик в завещание, потому Софочка и Натанчик за него теперь бьются, как Пересвет с Челубеем на Куликовом поле, не сдавая позиций ни на шаг.

А вот тоже интересно — коттеджик-то за МКАДом стоит, между прочим. Недалеко от него, но все же. Что, если Левинсон просто технически туда не сможет попасть? Нет, формально это Новая Москва, то есть городская черта, но не факт, что неупокоенные души настолько привязаны к планам генеральной застройки столицы.

Потихоньку, помаленьку меня окутала легкая дрема, та, в которой ты вроде и не спишь, но звуки вокруг становятся более резкими, а реальность скрывается за легкой дымкой. Хотя, вернее всего, это была и не дрема, а вполне себе сон, потому что, когда меня из этого состояния вырвал истошно заголосивший смартфон, сквозь листву пробивались солнечные лучи, а птицы в ветвях березы орали совершенно по-утреннему. Ну да, уже семь утра.

Нет, положительно я начинаю все сильнее и сильнее уважать звонящего мне Белозерова. У него дома такая хренотень творится, все наверняка на ушах стоят, а он все же дождался времени, которое для считается приемлемым для раннего звонка. Носов — тот вообще такими вопросами не заморачивается, все едино — ночь, день. Ему надо — и умри все живое.

— Доброе утро, Вадим Евгеньевич, — поприветствовал я собеседника. — Хотя, догадываюсь, вы таковым его вряд ли считаете.