— Спасибо, Аркадий Васильевич. Дома всё в порядке?
— Всё, ваше высокопревосходительство. Накопилось, конечно, бумаг — но ничего срочного.
— Ничего из Петербурга?
— Ничего, ваше высокопревосходительство. Курьер должен прибыть, по моим расчётам, к концу недели. Может быть, в субботу.
— Хорошо.
Я сел в коляску — Соломин со мной. Гнедые тронули. Хабаровск — мой Хабаровск — разворачивался передо мной знакомой панорамой. Алексеевская улица с лавками «Кунст и Альберс», «Чурин и Ко», «Тифонтай». Соборная площадь с белым Успенским собором. Мой жёлтый дом с зелёной крышей и колоннадой. Я смотрел и думал: сколько же я здесь не был. Девять дней. А кажется, что три месяца.
Артемий встретил у крыльца — он обогнал коляску, успел пробежать вперёд по своей дороге. Он, оказывается, успел переодеться по-домашнему и стоял у двери с серебряным подносом в руках. На подносе — телеграмма.
— Ваше высокопревосходительство. Только что доставили. Из Владивостока, от господина Чичагова.
Я взял телеграмму. Развернул прямо у крыльца. Прочёл.
«Многоуважаемый Николай Иванович. Получив Ваше любезное письмо и обдумав, я сочту за честь приехать в Хабаровск в начале июня. Если позволите — выеду из Владивостока пятого июня, прибуду к Вам седьмого. Прошу телеграфировать об удобстве этого срока. С уважением, Чичагов».
Я сложил телеграмму. Соломин стоял рядом, ждал.
— Аркадий Васильевич. Ответную телеграмму подготовьте: жду Николая Михайловича седьмого июня с большим нетерпением и удовольствием. Подпись — моя.
— Слушаюсь.
— И — голубчик. Сегодня я ужинаю один. Завтра в десять буду у Селиванова. Все остальные дела — после. Сегодня я хочу просто быть дома.
— Слушаюсь, ваше высокопревосходительство.
Он наклонил голову, ушёл. Я поднялся в дом.
В вестибюле пахло знакомым — воском, деревом, чуть-чуть мехом из шкафов. В кабинете на столе лежал лев. Лев смотрел на меня с привычным укоризненным выражением. Я ему подмигнул.
— Ну вот, голубчик. Дома.
В столовой Феодосия Сергеевна, я слышал, уже накрывала. Пахло жареной рыбой — по-видимому, осётр, или сазан, что-то крупное. И — ещё чем-то, кислым и сладким одновременно. Мочёная брусника, наверное.
Я разделся. Лёг на диван в кабинете, не дожидаясь ужина. Закрыл глаза.
И подумал — последнее за эти девять дней, перед тем как заснуть на короткие полчаса:
«Сергей Михайлович, голубчик. Ты ушёл одним. Вернулся — другим. И то, как ты вернулся, — это и есть твоё имя теперь. Николай Иванович, Сергей Михайлович. Один. Не два».
И заснул.
Я проснулся в четверг, двадцать четвёртого мая, в половине шестого утра.