Закрыл. Сунул тетрадь в ящик, на дно, под папки.
И, ложась спать, я подумал — спокойно, без всякого надрыва: ну вот, Николай Иванович. Ну вот, Сергей Михайлович. Поплыли.
Двойное имя я уже не отмечал. Я к нему привыкал.
И заснул.
Я не люблю пароходы.
Это, я думаю, осталось у меня от Татьяны Ивановны. Татьяна Ивановна моя — царство ей небесное, как тут принято говорить, я её на этом языке вспоминаю с непривычки в первый раз — Татьяну Ивановну на пароходах укачивало. Мы с ней на катере по Амуру в семидесятые ходили несколько раз, и каждый раз кончалось одинаково: она сидела на корме, бледная, держалась за поручень, я её обнимал, и мы оба молчали часа по два. После тех попыток она пароходов не любила, и я за ней — не любил тоже, по-семейному, как часто бывает. Вот теперь её нет, парохода я не видел двадцать лет, а нелюбовь осталась.
Тем не менее, в среду шестнадцатого мая я отбывал из Хабаровска в Благовещенск пароходом «Великій Князь Владиміръ Александровичъ» — старым, надёжным, амурского строительства, длиной в семьдесят с лишним сажен, двухпалубным, с большим колесом по бокам. Старый кучер казак, который меня привёз на пристань, цокнул языком, когда увидел пароход в дыму:
— Хорошее судно, ваше высокопревосходительство. На «Володимире» ходить — что в кресле сидеть. Не качает.
— Хорошо, голубчик. Спасибо.
Я с ним рассчитался, он отказался — не положено брать с генерал-губернатора, — я ему всё-таки сунул серебряный рубль за труд, он покраснел, поклонился и быстро уехал, чтобы я не успел добавить. Я остался у трапа.
Свита моя уже стояла на пристани. Северцов — со своей кожаной папкой, в дорожном кителе, спокойный, как всегда. Будберг — в новом, видимо, сшитом за два дня, штаб-офицерском кителе с поручиком на груди (он, оказывается, повышен был в апреле, я этого не знал, и оба воротниковых знака у него блестели по-новому). Артемий — в чёрной поддёвке, с двумя саквояжами на плече и моим портфелем в руке, тревожно оглядывался по сторонам. Артемий, я понял, на пароходе будет первый раз. У него на лице это было написано большими буквами.
И — вестовой казак из конвойной сотни, унтер по фамилии Гордиенко, рослый, с длинными малороссийскими усами, при шашке. Он стоял в стороне, держал двух коней под уздцы — моего ездового и своего собственного, мы их вели с собой в Благовещенск на случай нужды. Лошади мотали головами, не любили дыма от трубы.
— Поднимаемся, господа, — сказал я.
Поднялись. По трапу — медленно, по очереди. Капитан парохода — толстый, краснолицый, с густыми бакенбардами, в полуформенной куртке речного пароходства — встретил меня на палубе с поклоном.