Записал — последнее за этот день:
«Апрель. Абаза — отказ через Куропаткина и Витте. Государь — 'по-русски, по чести». Соломин — клятва. Малышево — Хохо принял, «настоящее». Бачурин — в круг.
Дальше — Петербург'.
Закрыл. Положил в ящик.
И пошёл — обедать. Феодосия Сергеевна, я слышал, готовила сегодня — щи с грибами. Я их любил.
По уставу.
Вызов в Петербург пришёл в начале февраля тысяча девятьсот второго года.
К этому времени я в Хабаровске прожил уже почти два года, и это были — такие два года, каких я в моей советской жизни не переживал. Я в них — построил округ, спас Благовещенск, прошёл Маньчжурию, пережил безобразовскую провокацию, обзавёлся кругом людей, которые мне верили лично. Я к январю девятьсот второго чувствовал себя в Хабаровске — у себя. Не в маске, не в гостях. У себя.
И тут — вызов.
«Многоуважаемый Николай Иванович. По высочайшему повелению Государя Императора прошу Вас прибыть в Санкт-Петербург не позднее середины марта сего года для доклада о положении вверенного Вам округа и для участия в особом совещании по делам Дальнего Востока. Срок Вашего пребывания в столице — по обыкновенному порядку — до полутора месяцев. На время Вашего отсутствия временным исполнением обязанностей возложить на генерал-лейтенанта Селиванова. С искренним уважением, А. Куропаткин».
Я к этому письму был в общих чертах готов — Куропаткин ещё в декабре намекнул через частное письмо, что меня могут вызвать. Но конкретный срок и формулировка — пришли только сейчас.
Я положил письмо на стол и вызвал Соломина.
— Аркадий Васильевич. Я еду в Петербург. На полтора месяца. С первого марта — в дороге, к середине марта — в столице. Вы — остаётесь как обыкновенно. Селиванов — формально исполняет обязанности.
— Слушаюсь, ваше высокопревосходительство.
— И — голубчик. Если в моё отсутствие — кто-то из господ, к нам обыкновенно недружественных, попытается через канцелярию что-нибудь прозондировать или передать — Вы знаете, как.
— Знаю, ваше высокопревосходительство.
Соломин кивнул, ушёл. Я остался в кабинете.
Подумал. Поездка в Петербург — была не просто служебная. Это был — мой первый личный выход на ту арену, где сидели и решали все. Куропаткин, Витте, Безобразов, Алексеев, государь. Я их всех — пока знал только по бумагам и по почерку. Сейчас — увижу лично. Поговорю. И, что важнее, — они меня увидят. Не как «генерал-губернатора, который написал письмо», а как живого человека.
Это — было серьёзно. От этого — зависело будущее моей нынешней работы — и, через неё, — будущее того, что я задумал на десять лет вперёд.