На одной из качелей сидела маленькая девочка в белом платье.

Сара замерла.

Это была она сама. Та, какой была лет десять назад: с косичками, в любимом платье, которое мать купила ей на день рождения. Но платье теперь было испачкано тёмными пятнами, местами порвано, а косички спутались, свисая, как мёртвые змеи.

Девочка не двигалась. Только медленно поворачивала голову вслед за Сарой, не отрывая взгляда. Её глаза были пустыми, без зрачков — две чёрные дыры, смотрящие прямо в душу, будто заглядывающие в самые тёмные уголки подсознания. От этого взгляда по спине пробежал ледяной озноб, а волосы на затылке встали дыбом.

Леденящий холод пробирал до костей, сковывал мышцы, замораживал дыхание. Он проникал внутрь, заполняя каждую клетку тела, превращая кровь в ледяную жижу. Сара хотела закричать, позвать на помощь, но голос застрял в горле — беззвучный крик, который никто не услышит.

За спиной что‑то шевельнулось. Сара ощутила чужое присутствие так отчётливо, будто кто‑то стоял вплотную, дыша в затылок. Дыхание было холодным, прерывистым, с лёгким присвистом, будто лёгкие давно не работали как следует. Волосы на шее встали дыбом. Она знала: если обернётся, увидит что‑то такое, после чего уже не сможет вернуться к нормальной жизни.

Девочка на качелях слегка качнулась вперёд. Цепи скрипнули — звук был таким резким, что казалось, он разрезает воздух на части.

— Ты бросила меня, — прошептала она голосом, в котором смешались детский тембр и что‑то древнее, зловещее, словно эхо из забытой эпохи. — Ты убежала и оставила меня здесь одну.

Сара отпрянула, но скамья, на которой она сидела, вдруг превратилась в вязкую субстанцию, удерживающую её на месте. Поверхность стала липкой, почти живой — она обволакивала бёдра и спину, не давая пошевелиться.— Я не бросала! — попыталась сказать она, но губы не слушались, слова выходили невнятными, будто кто‑то зашил ей рот.— Бросила, — повторила девочка. — И теперь ты никогда не сможешь вернуться.

Она подняла руку и указала на Сару. В тот же миг тени вокруг ожили. Они потянулись к девушке, холодные и липкие, обвили лодыжки, запястья, шею. Сара задыхалась, пытаясь вырваться, но чем сильнее боролась, тем крепче держали её тёмные щупальца. Они сжимались, оставляя на коже ледяные следы, будто выжигая клеймо.

Последнее, что она увидела перед пробуждением, — как девочка на качелях улыбнулась. Впервые за всё время. И эта улыбка была совсем не детской. В ней было что‑то хищное, триумфальное — улыбка существа, которое наконец получило то, что хотело.

Сара резко села, хватая ртом воздух. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, вот‑вот выпрыгнет из груди. В ушах ещё стоял этот мерзкий скрип качелей, а на коже — ощущение липких теней.