Где-то в начале третьего ночи, когда даже самые оптимистичные пассажиры начали подозревать, что их астраханский поезд уехал вчера или не приедет вовсе, на третий путь, кряхтя и отдуваясь, вполз почтово-багажный состав. Из этого, казалось бы, незначительного факта мы с Колькой, а также группа местных носильщиков — мудрых гуру вокзальной жизни — сделали единственно верный вывод: наш поезд подадут на пятую платформу. Ибо на четвертой, согласно неписаным законам железнодорожной логистики, окажется «нерабочая» сторона, обращенная к соседнему составу.

Носильщики погнали тележки назад к переходу, чуя правду профессиональным чутьем, хозяева багажа устремились за ними. Мы подхватили наши сумки ДОСААФ, в которых пока лежали лишь смены белья и нехитрый провиант в дорогу и тоже пошли на пятую платформу. Другие пассажиры недоуменно таращились нам вслед.

Молчало станционное радио, словно набрало в рот воды. Под Дубниковским мостом низко, над самыми путями, горели красные огни — тревожные, как сигнал опасности. Дальше по горловине виднелись, разбросанные в понятном только железнодорожникам порядке, синие и всевозможные сигнальные белые.

— Слышишь? — Колька ткнул меня локтем в бок.

Чуть слышно стали подрагивать рельсы, вибрация прошла по платформе. Дежурная по вокзалу решительно пошла к справочной в начале перрона. Сомнений не оставалось: дополнительный подавали на посадку. Он был совсем рядом, между блокпостом и технической библиотекой, скрытый от глаз торцевой стенкой последнего вагона почтово-багажного, как партизан в засаде.

— Идет, родимый, — усмехнулся Колька. — Пора грузиться, партнер.

Вспыхнул свет фар. Махачкалинский дополнительный катил к вокзалу — массивный, тяжелый, преисполненный собственной значимости. В тамбурах замелькали фонари проводников — светлячки в августовской ночи. Вагон тянулся за вагоном, равномерно потряхивая на стыках, поезд был равнодушен к судьбам, надеждам и планам тех, кто разместятся сейчас в его утробе.

— Граждане пассажиры! Поезд номер 233 Москва—Махачкала подается на пятую платформу! — проскрежетал наконец усталый голос из репродуктора.

Но и без объявления уже всё было ясно. Пассажирская орда с чемоданами, детьми и баулами с четвертой платформы устремилась на пятую в стихийной миграции. В этой сутолоке меня задели зачехленным остовом разборной байдарки, наступили на ногу и чуть не спихнули с перрона, я машинально отметил: «Туристы едут. Светлые головы, бесхитростные души. Мать их за ногу!»

— Пятый вагон наш, — сказал я Кольке. — Там купе с девятого по двенадцатое. Мы в одиннадцатом.