Я поставил пластинку с ранним Робертино Лоретти — его высокий, чистый голос мог растопить любое сердце. В шкафчике стояли полбутылки коньяка, умыкнутые с позавчерашней свадьбы, и бутылка сухого с незапамятных времён.

Появилась Наташа. Её лицо всё ещё розовело от смущения, но в глазах читалось любопытство — она явно впервые оказалась в холостяцкой берлоге.

— Что будем пить? Вино, коньяк? — вопросил я тоном опытного соблазнителя.

Наташа остановилась, оглядывая комнату.

— Ты, кажется, чай хотел…

— Кто пьет чай, тот отчается. — грубовато схохмил я. — Ладно, ты проходи, садись.

Наташа села на краешек кровати.

— Тогда вино.

— Ваше слово, мадмуазель, для меня закон!

Я взял в руки бутылку «Ркацители» и осмотрел пробку. Пробка была полиэтиленовая. Ножом подрезал крышку и сорвал зубами с характерным звуком. По быдляцки, конечно, но неважно.

Я разлил, ей вино, себе коньяк и сел рядом. Тонкий запах её духов — кажется, «Красная Москва» — смешивался с ароматом коньяка, создавая странную, волнующую атмосферу.

— За встречу?

Чокнулись и выпили. Я налил ещё.

— Давай сразу по второй.

Выпили по второй. Наташа всё ещё немного волновалась. Вино окрасило её щёки ещё ярче, а глаза заблестели.

— У тебя можно курить?

— Что? — я отвлекся, продумывая план дальнейших действий.

— Курить здесь можно?

— Да, да, конечно.

Наташа встала, вынула из сумочки пачку болгарских сигарет и вернулась на место.

Я щёлкнул зажигалкой.

— Хочешь сигарету? — предложила она.

Я не стал кочевряжиться, взял и мы стали курить. Разговор потёк свободнее. Наташа оказалась студенткой педагогического — будущей учительницей младших классов. Она любила детей, поэзию Ахматовой и фильмы Тарковского. Её отец был инженером на оборонном заводе, мать — врачом. Обычная московская интеллигентная семья.

Она спрашивала о моей жизни, и я рассказывал полуправду: о спортивной травме, о дальневосточном детстве, о желании заниматься музыкой.

А меж тем выстраивал диспозицию.

Чтобы не попасть в неловкое положение, следовало определить доступность барышни. Я попытался представить, о чём сейчас думает Наташа. Даст или не даст?

Мы посмотрели друг на друга и одновременно порывисто глубоко затянулись. Я опять разлил. Себе в рюмку вылил оставшийся коньяк. Получилось «с горкой».

— Ну, что, давай выпьем?

— Много налил, — усмехнулась она, — расплескаешь.

— Отопью.

Я наклонился к своей рюмке, вытянул губы и втянул часть коньяка. Наташа засмеялась, видимо, вид у меня был потешный.

Потом мы стали танцевать. Она танцевала неловко, смущаясь близости, но постепенно расслабилась. Её голова легла мне на плечо, а тёплое дыхание щекотало шею. В этот момент я ощутил странную нежность — чувство, которое, казалось, давно утратил в своей прошлой жизни циничного продюсера.