Поезд уходил в 22:30.

В половине десятого мы были на Ярославском вокзале. Суета, гул голосов, объявления диктора.

«Уважаемые пассажиры! Начинается посадка на фирменный поезд номер два „Россия“ Москва-Владивосток. Поезд находится на третьем пути. Нумерация вагонов начинается с хвоста состава. Просим пассажиров занять свои места и проверить наличие проездных документов. Счастливого вам пути!»

Мы шли по перрону молча. Пахло табачным дымом, сырыми шпалами и чем-то еще — вокзальной тоской расставаний. Я нес ее чемодан, рюкзак и дорожную сумку. Чувствовал себя неуклюжим и каким-то опустевшим. Марина смотрела прямо перед собой, на ее лице не читалось никаких эмоций — та самая маска спокойствия, за которой она прятала свою сложную душу.

Её вагон один из последних. У дверей уже стоит проводница: симпатичная тетя в форме.

— Добрый вечер! Билет, пожалуйста. Место 12, проходите.

В купе пока никого не было, и мы спокойно распихали сумки под нижней полкой.

Пассажиры постепенно заполняли вагон. Мы стояли и смотрели друг на друга.

— Ладно, иди, — сказала Марина, — долгие проводы — лишние слезы…

Я потянулся поцеловать, но она отстранилась.

— Не надо, — кажется, душой она уже была там в Приморье.

— Спасибо, Марина, — выдавил я. — За всё.

Она подняла на меня глаза. Взгляд долгий, глубокий, словно пыталась заглянуть не в зрачки — а глубже, туда, где прятался Марк Северин или уже затаившийся Михаил Ким. Или просто прощалась.

— Береги себя, — сказала она тихо. И вдруг — легкое, почти невесомое прикосновение ее пальцев к моей руке.

Я вышел на перрон. Поезд тронулся не сразу. Несколько долгих минут я смотрел на темное окно, надеясь увидеть ее силуэт, но она не подошла. Потом состав медленно, со скрипом, пополз, набирая ход. Последний вагон скрылся в темноте, оставив после себя чувство звенящей пустоты.

Я постоял еще немного, глядя вслед ушедшему поезду, в голове крутилась дурацкая песенка:

'А когда поезд уходил — огни мерцали, огни мерцали, когда поезд уходил.

А поезд «чух-чух-чух» — огни мерцали, огни мерцали, когда поезд уходил'.

На душе было так тоскливо, что я купил в вокзальном ресторане бутылку водки, приехал домой и пил её в одно рыло, не стыдясь размазывая слезы и сопли. От меня словно отрезали часть не знаю чего, души или тела…

Еще раз оглядевшись, я вынес из комнаты грязные носки, заодно смахнув ими пыль с куцей мебели. После некоторого колебания постельное бельё решил не менять: не факт, что дело до него дойдет, да и не такой уж королевой казалась эта Наташа. Хотя, признаться, толком её даже не рассмотрел на той свадьбе — только симпатичный силуэт в полутьме ресторанного коридора и смутное ощущение свежести, молодости.