Словно пощёчина. Мыслящее растение! Я попытался закричать, выругаться, броситься на этого доктора-мясника, но тело оставалось неподвижным.

Медсестра что-то добавила, но я уже не слушал. Моё внимание захватило нечто другое — отражение в стеклянной дверце медицинского шкафа. Оттуда на меня смотрело незнакомое лицо, обмотанное бинтами. Видны были только глаза — чёрные, чуть раскосые, совершенно не мои. Уставившись в них, я испытал головокружительное ощущение раздвоения.

Теперь я лучше видел палату — старые обшарпанные стены, массивная металлическая кровать с высокими бортами, допотопные медицинские приборы.

— Интересно, что у него сейчас в голове… если там вообще что-то осталось, — сказал доктор, направляясь к выходу.

У меня в голове был хаос. Нестерпимое желание закричать и абсолютная невозможность — это сделать. Я не мог пошевелить даже мизинцем. Всё, что мне оставалось — это смотреть в потолок и осознавать ужасающую правду.

Я не умер. Вернее, Марк Северин умер, но его сознание каким-то образом переместилось в тело молодого спортсмена, получившего тяжелейшую травму. Тело, которое врачи уже списали со счетов. Тело, парализованное, обездвиженное, превращённое в «мыслящее растение».

И тут, наконец, я увидел перекидной календарь на стене.

«17 марта 1969 года».

Я не просто оказался в чужом теле.

Я оказался в прошлом.

За пятьдесят четыре года до собственной смерти.

Абсурд этой ситуации был так велик, что на мгновение я решил, что это предсмертный бред моего угасающего мозга. Но ощущения были слишком реальными — антисептический запах больницы, жёсткая простыня под спиной, тупая боль, пульсирующая в основании черепа. И паралич — полный, абсолютный, превративший меня в узника собственного тела.

«Лучше бы я сдох», — подумал я, глядя в потрескавшийся потолок советской больницы 1969 года.

Но судьба, похоже, приготовила для меня нечто гораздо более изощрённое, чем простая смерть.

Должно быть, я потерял сознание от шока. Когда я снова открыл глаза, палата была погружена в сумерки. Тишина, только где-то в коридоре приглушённые голоса. Мой разум силился переварить случившееся, но каждая мысль рассыпалась, не успев оформиться.

В этой беспомощности, неподвижности что-то стало проступать изнутри. Словно фотография, медленно проявляющаяся в растворе. Картинки, ощущения, воспоминания — но не мои.

И вдруг я увидел её — невысокую хрупкую женщину с угловатым восточным лицом, тонкими губами и жёстким взглядом. Она говорила по-русски с лёгким акцентом, растягивая гласные и слегка глотая окончания. Мать. Мать Михаила Кима.