“Будьте тем, кем всегда желали стать”. Наконец, пришло время, когда смерти нет и вечность для всех поровну, для бедных и богатых. Так говорили в программах, так писали в газетах. Только умалчивали, что тела, предназначенные для «Жизни Плюс», пускаемые с конвейера представляли собой протезы: позволяли двигаться, говорить, смотреть и слышать, но навсегда закрывали возможность чувствовать. Тепло, холод, жажду. Вкус мороженого. Капли дождя, падающие на кожу. Пронизывающий ветер. Запах дома, колкость шерстяного свитера. Сладкую дрожь, расходящуюся по телу от прикосновения любимого человека.

“Порой необходимо чем-то пожертвовать. Подумайте: это невысокая плата за вечность”.

– Лучше б я сдох от рака, – сказал как-то папа механическим голосом, к которому мы уже привыкли. Его новое тело работало без перебоев, модуль симуляции позволял настроить любую внешность, ориентируясь на фотографии, загруженные в блок памяти. Помню, как мы всей семьей отбирали снимки.

– Что ты говоришь? Брось это, – нахмурилась мама.

– В голове завывает сирена, стоит мне перейти на легкий бег, перешагнуть через две ступеньки, удариться обо что-то, попасть под дождь. Не об этом я мечтал. Не о теле, которое приходится так сильно беречь.

Следуя привычке, он вставал посреди ночи и до утра просиживал на кухне, листая новости. Также по привычке заваривал чай, который теперь был ему совершенно не нужен. Как и еда.

“Я чувствую себя уродом. Железным дровосеком и страшилой в одном флаконе”. “Ну мозги-то у тебя остались”, – ответил я. Лицо отца задрожало, смазалось – он то ли хотел засмеяться, то ли поморщиться. Я поспешил отвести взгляд.

Спустя несколько лет пункты сканирования появились в каждом районе. Я часто ходил туда. Камеры кружили по комнате без окон, на одной из стен через проектор транслировались фильмы. Каждая моя эмоция, каждый жест записывались, обрабатывались, отправлялись в закрытое сетевое хранилище. Я твердо знал, что в “Жизни Плюс” мое лицо не будет смазываться, расплываться у собеседника перед глазами.

Однажды наш железный человек и страшила в одном флаконе признался, что готов к эвтаназии. Что благодарен за проведенное с нами время и что без нас с мамой никакая “Жизнь Плюс” не имела бы смысла. Мы снова провожали его в место, где хранятся тела различных классов и категорий. Где огромная печь за прозрачным стеклом. Мы прощались в комнате ожидания, а психолог – белый шум, двадцать пятый кадр – говорил, что все когда-нибудь непременно заканчивается и что эвтаназия – это благородно. Спрашивал, не хотим ли мы получить открытку от родителей, которым разрешат завести ребенка, потому что мой отец ушел. Уступил свое место.