Хару улыбнулся: ему, вообще-то, тоже Понтий Пилат был интереснее сотрудников варьете. Но это на корейском. На русском эпизоды со свитой Воланда заиграли новыми красками, многие казались даже забавными.

— Но при этом история свиты Воланда — практически основная, — заметил Хару, — Воланд является, в большей степени, некой таинственной фигурой, он словно не творит зло, а лишь наблюдает, тогда как его свита совершает поступки, которые заставляют людей страдать. Воланд жесток, но справедлив. А его помощники могут показаться мелочными, неприятными… Не злодеи, а… Пакостники?

— Хорошо подмечено! — восхитился Чу Хёнсоб. — По сути, повествование в книге — это лоскутное одеяло из маленьких историй, в каждой из которых показан какой-то момент из жизни Москвы того времени. Маргарита появляется лишь во второй части книги. Библейская сюжетная ветка начинается во второй главе, но потом долгое время мы наблюдаем лишь подготовку к «сеансу черной магии» — как свита Воланда все организует и какие люди страдают в процессе.

— У меня сложилось впечатление, что все люди, которые были… так сказать — обижены свитой Воланда, — задумчиво начала Ха Ихён, — заслуживали наказания, но… не в таком масштабе, пожалуй.

— Вот тут и важен исторический контекст! — сказал Чу Хёнсоб с какой-то странной радостью, — Но… может, наш юный гений нам расскажет?

Хару смутился:

— Я не гений, но спасибо. Вот что я понял. Сложно сказать, в каком году происходят «московские» события книги. Обычно пишут — где-то между 1930–1935. Но, судя по всему, в книге есть как элементы более ранних лет, так и более поздних. Например — муж Маргариты достаточно богат, она сама хорошо одевается, ни в чем не нуждаясь. Москва в книге — словно город-праздник, город-мираж, с шикарными ресторанами, театральными выступлениями, красиво одетыми людьми, которые могут себе позволить просто праздно шататься по улицам. Все это характерно для середины двадцатых годов. Но при этом судьба Мастера, отношение окружающих к доносам, вообще — страх сделать что-то не так, страх общения с иностранцами — все это характерно для поздних тридцатых. И это влияет на контекст. В двадцатые годы правительство СССР вступило на курс развития, который назвали Новой Экономической Политикой. Это по-своему помогло стране, но из-за этого же образовался большой разрыв в социальном положении людей. Сейчас социальное неравенство — почти норма, но в СССР-то говорили, что строят коммунизм — то есть, общество, где все люди равны и счастливы. В эпоху Новой Экономической Политики не все были счастливы, потому что равенством и не пахло. Всего через десять лет ситуация в стране сильно изменилась. Началась эпоха, которую называли Большой Террор, или период сталинских репрессий. Государство начало… в русском языке это называется «закручивать гайки», то есть усиливать контроль за населением, устанавливать жесткие правила и законы. Многие из них сейчас кажутся глупыми, но времена тогда были другими. И книга как будто отображает реакцию современников одновременно на обе эти эпохи — Булгаков, с иронией изображая праздную жизнь двадцатых, одновременно показывает и события тридцатых в несколько саркастичной манере.