Отец, в чьем замкнутом характере после смерти матери проявились мрачные деспотические черты, зарабатывал немного и, стремясь соответствовать неким идеалам, навеянным обстановкой в его конструкторском бюро, постепенно совершил бессознательный переход от разумной экономии к подлинной скупости. Щуплый Джон донашивал за долговязым Александром невзрачную мешковатую одежду, с прохладцей относился к игрушкам, любил однообразную еду из школьной столовой и развлекал себя, по примеру брата, скрупулезной подготовкой домашних заданий. Тяжелая атмосфера в доме заставила обоих мальчиков без остатка отдаться школе и ученическим делам и с болезненным упорством бороться за высокие баллы. Но если Александр продержался от подготовительного до выпускного класса и, с блеском сдав экзамены, поступил на один из престижных математических факультетов, то Джон, испорченный той легкостью, с которой ему доставались хорошие оценки, к четырнадцати годам курил, сквернословил и прогуливал уроки, шатаясь в порту среди грузовых кораблей, а вскоре и вовсе раздумал получать аттестат за полный курс. Льюис Рессел к тому времени едва замечал младшего сына, однако в мечтах все еще видел его одаренным студентом университета, поэтому известие о том, что Джон стал первокурсником флотского училища, и притом не самого лучшего, здорово его подкосило. Против военной карьеры выступал и брат, но младший из Ресселов покинул дом и быстро свыкся с новой жизнью.

Оказавшись, как и положено курсанту, на полном попечении государства, Джон питался в столовой, носил выданную форму и жил по жесткому распорядку, почти не оставлявшему свободных минут. Небольшое содержание, которое выплачивалось курсантам раз в семестр, он тратил на сигареты, книги, инструмент и материалы для моделей. Других потребностей и расходов у него практически не было. За пять лет войны, что привели к упразднению прочных связей между людьми, вещами и событиями, Рессел то ли отвык, то ли совсем разучился распоряжаться самим собой. Как выяснилось позже, пилоту крупной грузовой компании, чья работа до мельчайших деталей определялась должностной инструкцией, а дни от рейса до рейса проходили в закрытом городке, обеспеченном всем необходимым, это умение, в общем-то, и не особенно было нужно.

Нога болела, сон не шел. Джон поворочался на смятой простыне и подумал, что теперь ему придется решать, где жить и чем заниматься. В голове шумело, мысли путались, кости ломило, как при лихорадке, но усилием воли Рессел вынудил себя отвлечься от ощущений и сосредоточиться на разных неприятных вопросах. Он был уверен, что новую работу ему не предложат. И потом, оставаться в городке, где все население мгновенно узнало бы о причинах его увольнения из летной службы, Джону не хотелось. В сущности, он жил здесь из-за работы, а сам городок, несмотря на все удобства, давно ему наскучил. Друзей, кроме Линдена и Анны, Джон так и не приобрел, потому что со всеми держался отстраненно, а связь с Сол Харшл, случайная и недолгая, казалась недоразумением с самого начала. Вспомнив опять об отставке Линдена и списании «Громобоя», Джон почти смирился с мыслью о поисках нового дома, хотя и не мог сказать, что где-то в обитаемых пределах пространства есть место, где он был бы готов поселиться навсегда. Впрочем, во времена, когда пространство — покоренное, расчерченное на квадраты и сплошь пронизанное линиями дальних магистралей, — надежно легло на карты и вошло в память бортовых вычислителей, привязанность к месту не имела значения. Так и не подведя итога своим беспокойным размышлениям, Джон все-таки задремал, и даже во сне он ощущал себя измотанным и заболевшим.