— В детстве я хотел быть рабочим на кране, — сказал вдруг Линден. — А ты, старик?

— Меня никто не спрашивал, кем я хочу быть, но с отцом случился припадок, когда я сказал ему, что поступил в военку, — пробормотал Рессел и выругался: под ногу ему подвернулся брошенный кусок арматуры.

О своем решении поступить в училище боевого флота Джон сообщил отцу только после того, как узнал окончательный ответ приемной комиссии. Во время каникул он тайком сдал экзамены и прошел ряд обследований, а потом заявил, что не станет оставаться в школе на последний год, успешное завершение которого давало право на поступление в университет. Отца, уже тогда слабого здоровьем, от этой новости в буквальном смысле хватил удар. Придя в себя, он не разговаривал с Джоном до самого отъезда, поскольку возлагал на неплохо успевавшего в школе подростка совсем иные надежды. В те дни в доме стояла тягостная тишина — отец не выходил из кабинета, брат писал Джону записки с упреками, учителя пытались уговорить его остаться в школе, но, кто бы что об этом всем ни думал, младший Рессел покинул родные места, получил новую курсантскую форму и засел зубрить механику, динамику полета и устройство систем управления, чтобы через полтора года впервые самостоятельно подняться в воздух, а на четвертый год отправиться воевать. Брат, как и отец, так и не простил ему отказа от приличного образования, но иногда писал Джону письма — пока сам не попал в войска и не сгинул неизвестно где.

— Да, ты сегодня не очень-то твердо стоишь ногах, — озабоченно произнес Линден, видя, как Джон спотыкается на ровном месте. — Зря я потащил тебя на эту прогулку.

— Ладно уж, потерплю. Мне просто не двадцать лет, вот и все.

— Мне тоже, дружище. Вот поэтому-то я и хочу провести остаток уютных вечеров, который причитается мне по праву, под своей крышей и на земле.

Умолкнув и думая каждый о своем, они поравнялись с узким закоулком между двумя заброшенными складами и собрались было пройти мимо, как вдруг Линден придержал напарника за локоть.

— Смотри, Джон — странная же у них игра…

В тесном пространстве, ограниченном глухими бетонными заборами, среди пустых ящиков и контейнеров столпилась небольшая группа ребят тринадцати-четырнадцати лет. Лохмотья, босые ноги, худоба и давняя грязь выдавали в мальчишках настоящих бродяг. Не то из-за возраста, не то из-за дымящихся окурков в зубах и манеры держаться они здорово отличались от голодной и немытой, но в целом жизнерадостной детворы из трущобных кварталов, являвшей собой часть местного колорита. И если с мелюзгой хотелось поделиться едой или отдать им собранную по карманам мелочь, то при виде этой компании многие туристы, пожалуй, поспешили бы убраться подальше — да и местные наверняка не искали с ними встреч.