Утро началось неплохо. Мальчишка продолжал крепко спать, а Джон впервые за долгое время как следует вымылся, подровнял бритвой бороду и сделал гимнастику, не давая себе поблажек. Он удовлетворенно подумал, что все идет по графику, и тут же замер, налетевший взглядом на три циферблата собственных часов: теперь для Джона не существовало ни графика, ни заданий к рейсам, ни вызовов на совещания, ни других причин быстро собираться и спешить на станцию, зная, как сложится наступивший день. Рессел настолько не привык быть предоставленным самому себе, что у него закружилась голова. Собранный рюкзак и аккуратно рассортированные лишние вещи напомнили ему о том, что запас неоконченных дел иссяк, а новых не предвидится. После отлета Анны и Линдена Джон ощущал себя чуждым всеобщему оживленному движению и как никогда одиноким. Ему хотелось поскорее запереть за собой дверь, сдать коменданту ключ и никогда уже не видеть ни городка, ни станции, ни тех, кто помнил капитана «Громобоя» одним из лучших пилотов Четвертой. Он вздохнул и уселся на стул, теребя в руках пачку сигарет. Рядом стыл чай в железной кружке.
Проснувшийся Энди убрал с лица нечесаные волосы и прямо с постели перелез на подоконник. Рассветный городок за окном утопал в золотисто-розовой дымке. Над площадью мелькнул силуэт катера. Рессел молча придвинул к мальчишке остатки вчерашней трапезы и кое-что взял сам. Покончив с едой, оба долго сидели в тишине — Энди прижимался лбом к оконному стеклу, а Джон украдкой разглядывал худую сутулую спину, иссеченную длинными белыми отметинами. Судя по всему, ребенка били, а год или два назад он получил сильный ожог, заживший неровным красноватым рубцом. Рессел вздохнул и отвернулся. Жизнь маленького бродяги не закончилась вместе с полетом булыжника по чистой случайности, и случайность эта, намертво спаянная с другими, привела к тому, что Джон потерял работу, а с ней — полноту существования и все знакомые ориентиры. Зато мальчишке повезло: он уцелел и очутился в безопасности. За минувшие два дня Рессел начал видеть в этом нечто вроде утешения, хотя и довольно слабого, чтобы прибегать к нему слишком часто. Но как бы то ни было, избавленный от грязи, паразитов и открытого перелома Энди спал в тепле, нормально питался и прятал под подушкой целых два красивых предмета, причем возня с ними явно доставляла мальчику большое удовольствие, — вот только судьба его по-прежнему оставалась неопределенной. Последнее, впрочем, относилось и к Джону.
Энди застыл у окна. Он почти не двигался и выглядел глубоко погруженным не то в себя, не то в детали незамысловатого пейзажа, который после восхода стал напоминать жизнерадостную картинку из школьной хрестоматии. В центре площади заработал фонтан, и в утреннем воздухе повисла радужная водяная взвесь. На стенах административного корпуса красиво переливалась мозаика. Загадочная натура Энди, наблюдавшего за пробуждением городка, явила Ресселу одну из своих сторон — созерцательную, и Джон, с юных лет не чуждый отстраненной задумчивости, неожиданно понял, что смотрит на мальчишку, сочувственно усмехаясь и находя все больше сходства между ним и самим собой.