Утро началось с привычного просмотра почты и короткого совещания с редакторами. Дина выслушала отчёты, уточнила сроки по двум рукописям, вернула на доработку материал, в котором обнаружились существенные несоответствия, и лишь после этого позволила себе откинуться на спинку кресла. Перед ней лежала стопка документов, а рядом стояла почти остывшая чашка кофе, к которой она так и не успела прикоснуться.
— Дина, к тебе пришёл Ли Хен, — сообщила Джи А, заглянув в кабинет с папкой в руках. — Принёс исправленные главы. Сказал, что хотел бы обсудить их лично, пока ты не успела отправить рукопись редактору.
— Пусть проходит.
Дина взяла чашку, сделала небольшой глоток и поморщилась от горечи остывшего кофе. Она уже собиралась попросить Джи А принести свежий, но передумала: сначала стоило разобраться с рукописью, а потом возвращаться к остальным делам. Ли Хен вошёл через несколько секунд, держа в руках аккуратно собранную папку. За последнее время он заметно преобразился как автор. Его первые главы требовали серьёзной редакторской работы: герои слишком часто объясняли собственные мотивы, диалоги напоминали заранее подготовленные монологи, а некоторые события развивались исключительно потому, что этого требовал сюжет. Однако после нескольких обстоятельных обсуждений Ли Хен начал внимательнее относиться к поведению персонажей, оставляя читателю возможность самостоятельно делать выводы.
— Доброе утро, — поздоровался он, остановившись у стола. — Я внёс изменения, о которых мы говорили на прошлой встрече. Особенно в главы, где главный герой пытается разобраться в отношениях с окружающими.
— Тогда давай посмотрим, что получилось.
Дина указала на кресло напротив, забрала папку и принялась читать. Ли Хен молчал, пока она перелистывала страницы, лишь изредка поправляя очки и поглядывая на её лицо, пытаясь угадать реакцию прежде, чем услышит вердикт. В нескольких местах Дина сделала пометки на полях, подчеркнула неудачные формулировки, но ближе к середине главы её выражение стало менее строгим. Автор наконец перестал разъяснять каждую эмоцию и позволил поступкам героев говорить за себя. Особенно удачно получилась сцена, в которой главный персонаж, уверенный в собственной проницательности, неверно истолковывал чужую заботу и принимал её за нечто совершенно иное.
— Здесь стало значительно лучше, — произнесла Дина, отложив несколько страниц в сторону. — Ты убрал лишние объяснения, и теперь читатель может сам заметить, что герой ошибается. Раньше ты словно не доверял ни персонажам, ни тем, кто будет читать твою книгу. Тебе непременно требовалось объяснить каждое действие, каждую паузу, каждое изменение настроения.