У раковины послышался отчетливый, недовольный лязг.

Я повернул голову.

Остроухая наемница Иллириэль, в своем скромном чепчике, до этого как раз мывшая овощи, замерла. В её руках сиротливо дрогнула картофелечистка. Остроухая воительница смерила Валерию тяжелым, изучающим взглядом. В этом взгляде читалась жгучая, неприкрытая ревность мастера.

Кто-то только что посягнул на её любимое место у раковины и звание лучшей помощницы в доме. Иллириэль угрожающе сузила глаза, её пальцы перехватили картофелечистку обратным хватом убийцы.

Кажется, на кухне намечалась нешуточная схватка за право резать морковку.

Кстати, о резне… управлялась с ножом Валерия и правда на удивление ловко. Совсем не как изнеженная аристократка. Как будто он был ей очень даже привычен. Как скальпель для хирурга, я бы сказал.

День, как и утро, выдался зябким и сырым. Классический Северогорск. Но наш задний двор теперь выглядел так, будто здесь собирались устроить жестокие игрища на выживание в Бездне.

От прежнего унылого газона не осталось и следа. Безупречно ровные черные плиты, уложенные за ночь Демидом, стыковались без единого зазора. Всю эту суровую, темную кладку прошивали толстые багровые корни баобаба Игорька. Получился не двор, а отличная площадка для тренировок, надежно укрытая фиолетовым щитом от чужого любопытства.

Я стоял посреди этого великолепия, засунув руки в карманы куртки, и мрачно оглядывал свой личный «детский сад».

Шестеро младших родичей, от десяти до пятнадцати лет, выстроились передо мной в неровный ряд. Видок у них был откровенно жалкий. Они ежились от холода, зевали, обхватывали себя руками и подозрительно часто держались за животы.

Рядом со мной, как и положено верному соратнику, застыл Данила. Парнишу было не узнать: грудь колесом, спина прямая. Он больше не пытался прятать свои новые звериные черты. Каштановые волосы были гордо откинуты назад, открывая чуть заострившиеся волчьи уши, а когда он поймал мой взгляд, то выдал уверенную ухмылку, блеснув клыками.

Даня распробовал Силу, и теперь к повадкам забитой овечки не вернулся бы ни за какие коврижки. Клыки и уши — это вообще-то удел Альф, но, как показала жизнь, у по-настоящему сильных Бет они тоже могут прорезаться. Парень красава.

А вот остальная школота откровенно кисла.

Самый мелкий из них, пухлый десятилетний пацан (имена их я пока учить не собирался, для меня они все пока были безликой толпой, и этого я звал просто Шкетом-Младшим), согнулся пополам и жалобно заскулил:

— Яр… у меня живот крутит. Изжога дикая. И жарко, капец… Я, наверное, вчерашней похлебкой отравился.