— Дрянь, — пробормотал я. — Во что же вы там влезли?

Следующий файл назывался проще: «Отклик». И был уже явно отцовский. Я узнал манеру сразу. Сухо, чётко, без рассусоливаний. Если он писал «вероятно», значит, почти уверен. Если «нуждается в дополнительной проверке», значит, уже проверил трижды, но хотел проверить в четвёртый раз.

«При многократном использовании однотипных печатей в сходных условиях снижается энергетическая цена стабилизации. Эффект не объясняется ни ростом мастерства оператора, ни качеством носителей. Возникает впечатление, что сама среда начинает „узнавать“ последовательность преобразования и стремится к ней».

Ниже:

«Если гипотеза верна, обучение эфира возможно в промышленных масштабах. Более того, промышленные способы производства с их автоматически активируемыми печатями уже делают это по всей планете».

Что-то на зловещем.

То есть не только ответ на вопрос, откуда берутся кристаллы дряни и почему эфир вообще «знает», какие схемы порождать. Если среду можно обучать… если можно навязывать ей устойчивые паттерны… Или она самообучается… Я уставился в монитор, как баран на новые ворота.

Сложно. Ёксель-моксель.

Но здесь точно материалы не имеют отношения к переработке отходов. Фильтрам, остекловке. Попытка понять законы работы эфира. Вместо того, чтобы бороться с дрянью или последствиями, сразу перепрошить правила игры. Навязать эфиру нужную логику. Сделать так, чтобы опасная среда сама подчинялась нужному человеку алгоритму. Похоже в этом и была основная мысль проекта. Но до практического воплощения группа отца так и не дошла.

Я перелистнул дальше и наткнулся на таблицу. Фамилии. Пять человек. Отец и ещё четверо. Напротив каждого — направление работы.

«Г. А. Орлов — теория среды / модели отклика».

«И. С. Ладожский — кристаллизация / структура матриц».

«Р. Ю. Бекетова — повторяемость печатных контуров».

«Н. В. Тарханов — прикладная алхимия стабилизирующих сред».

«Е. Л. Гольц — аппаратура фиксации и считывания».

Ниже шёл перечень дат и коротких комментариев.

Сначала я не понял, на что смотрю. А потом как понял. Передо мной была хроника развала группы.

Напротив фамилии Ладожского стояло: «гибель в автокатастрофе за день до контрольной серии».

Бекетова — «пожар в лаборатории, материалы частично утрачены».

Тарханов — «внезапный сердечный приступ».

Гольц — «падение с моста, носители пропали».

Не хватало фамилии отца. Этот список он и вёл.

Я смотрел на список и чувствовал, как во рту становится сухо. Дрянь подери!

Пять человек. Пять направлений работы. Каждый держал свой кусок. И смерть каждого отбрасывала проект назад. Заставляла оставшихся перестраиваться, восполнять пробелы, заново изучать то, что до этого делал другой. Или вовсе искать новый путь и сторонних партнеров.