Молодец, Артём! Смог!
Мы проехали метров двести, оторвавшись от бензовоза метров на пятьдесят.
— Граф, готов? — прохрипела рация голосом Михалыча. — Пути назад не будет!
— Наши не придут, говоришь? — спросил я.
— Чего? — не понял тот.
— Все наши — это мы! — крикнул я в рацию. — Давай, Михалыч, зажигай!
Сзади раздались три длинных гудка.
А ещё через полминуты далеко позади, у начала просеки, взметнулся вверх огненный вихрь.
Гонка со смертью началась.
Позади, в каких-то двухстах метрах, ревел наш рукотворный пожар. Даже сквозь треск веток сгребаемого мной хвороста до нас доносился его голодный рёв, будто голодный зверь пожирал лес, набирая силу с каждой секундой.
Я сидел в пассажирском кресле, расфокусировав взгляд и следя одновременно за всей шириной просеки. Широкое поле телекинеза работало как отвал снегоуборочной машины, только невидимый. Весь хворост с просеки — ветки, сучья, обломки стволов и даже осыпавшаяся хвоя — сгребался в единый вал слева по ходу движения.
Уже через сотню метров я задумался, не переоценил ли я свои силы. Хватит ли мне и энергии, и просто даже выдержки преодолеть эти километры? Потому что каждая секунда этой непрерывной работы казалась пыткой, отзываясь раскалёнными гвоздями, вбиваемыми в виски. Голова пылала от напряжения, но я не прекращал подметать просеку магией.
Катя за рулём держала заданный Михалычем рваный темп на ухабистой грунтовке. То тридцать километров в час, то сорок, то снова сбрасывала до двадцати пяти на особенно разбитых участках. Её руки крепко сжимали руль, так что даже костяшки пальцев побелели. На лбу выступили капельки пота — не от жары, а от концентрации.
— Как там сзади? — спросил я, не отрывая взгляда от просеки впереди.
Катя быстро глянула в зеркало заднего вида.
— Опережаем бензовоз метров на пятьдесят, — ответила она. — У них там вроде всё под контролем.
— Артём молодец, — пробормотал я.
Улучив несколько секунд, когда Катя притормозила, объезжая яму, я всё же решил сам глянуть назад. Зрелище завораживало. Из торчащего в сторону рукава лилась струя бензина — но не разлеталась брызгами, а висела в воздухе плотной, ровной лентой, словно текла по невидимой трубе. Она сверкала на солнце, будто выточенная из янтаря, и точно ложилась на собранный мной в отвал хворост.
Самого Артёма почти не было видно — только голова торчала над открытой нараспашку водительской дверью.
Рация зашипела у меня в руке:
— Граф, слышишь меня? — голос Михалыча звучал спокойно и деловито, в нём слышалась та особая нотка, которая бывает у людей, привыкших работать в экстремальных условиях.