Этот разговор вскоре имел неожиданное продолжение. Меня спешно вызвал Истман — главный редактор «The Mass». После наших антивоенных публикаций Почтовая служба США отказала журналу в доставке, и мы уже почти месяц работали на энтузиазме и в стол. На удивление, в этот визит весь причитающийся гонорар мне выплатили. А с Максом состоялся интересный разговор.
— Джон, как ты смотришь на то, чтобы ещё раз съездить в Мексику?
— Макс, ты же знаешь, я не против работы, но лучше бы мне сейчас быть в Европе.
Макс понимающе закивал.
То, что Госдеп не выдал никому из нас паспорта в апреле, лишило нас возможности вести репортажи из революционной Европы.
— Похоже мы не успели туда, Джонни. Да и не выпустят нас. А вот Мексика ещё бурлит. Ты же знаешь новости Джон?
— Конечно, холостой выстрел «Парижской Коммуны» попал в Мексику. — пошутил я.
— Я рад твоему настрою, Джон. Думаю, у меня есть те, кто готов послать тебя снова в эту воронку — вернул мне шутку Истман.
Уже через неделю я грузился на пароход, идущий до Гаваны, а оттуда в революционный Веракрус. Наше левое издание всё ещё было под запретом и прикрытие для моего выезда предоставило шведское агентство «Propper News». Уже в Гаване я познакомился с кубинскими революционерами, плывущими «к товарищу Кабальеро» и с мексиканцами, возвращающимся для того чтобы помочь своей родине.
В Веракрусе я увидел одинокий гордый Линкор Революции, возвышающийся над всеми суденышками и прибрежными лачугами как Эйфелева башня над Парижем. По прибытии нас встретил контроль революционной стражи. Им я предъявил как редакционное задание от шведов, так и верительное письмо от Американской Соцпартии. Посмотрев мои документы старшина стражи сразу стал обращаться ко мне «комараде Рид». Он позвонил куда-то и нас с генералом Горостьетой* сопроводили до извозчика, который отвез нас сначала в гостиницу, а потом в здание местной милиции. Энрике*, с которым я хорошо сошелся в дороге, по приезду пригласили к местному комиссару народной гвардии, меня же провели в кабинет руководителя всей крестьянско-рабочей милиции «комарада Ульяни — дона Д’Эбервиля» как мне представил его сопровождающий. В этот раз я не смог познакомится с этим величайшим русским коммунаром, обмолвившись парой фраз, я был Владимиром признан за своего, и он выписал мне полный пропуск на всей «территории Революции». Зайдя в отдел пропаганды, я вообще попал «с корабля на бал»: меня сразу включили в группу, отправляющуюся в Мехико на переговоры с Каррансой. Коммунары ещё надеялись решить дело миром, но я по всему видел, что они готовятся и к другому итогу нашей миссии. Встретив вечером Энрике*, ставшего с момента нашей встречи шефом 2-й революционной гвардейской бригады, я узнал что через 5 дней после моего отъезда народная гвардия выдвигается по нашим следам. Общаясь с ним, я почувствовал, что в Мексике в ближайшие 10 дней всё будет определено: и революция или победит, или будет закончена. Взятие Мехико 25 октября частями Сапаты и «комбригадо Энрике» оправдало эти мои ощущения.