— Прибыл сеунчей от Великого государя!

Тут же отойдя от дверей в сторонку, Михайло легонько подпихнул в согнутую спину усталого гонца, от которого по покоям волнами пошли густые запахи немытого тела и крепкого конского пота:

— Долгих лет и крепкого здравия тебе, государь!.. И тебе, Евдокия Иоанновна!

Царевна, спешащая поскорее разделаться с заданием брата, все же нашла пару мгновений на благожелательную улыбку для знакомого ей служилого дворянина; Дмитрий тоже милостиво кивнул и с едва заметным нетерпением вопросил:

— Надеюсь, ты доставил нам добрые вести?

Замешкавшись, сеунч неуверенно поклонился и предпочел не отвечать: одним движением стряхнув пропыленную гонцовскую суму с большого ярко-желтого тубуса для грамот — он замер, почтительно удерживая его на вытянутых руках.

— Мишка, прими.

Безжалостно срезав шелковый шнурок с затейливым узлом, и с тихим хрустом сломав оттиск отцовского Единорога на печати из алого сургуча — младший соправитель Русского царства вытянул первое и самое большое из полудюжины плотно скрученных посланий, раскатал его перед собой и медленно провел рукой.

— Хм, хан Девлет-Герай в силах тяжких пробился через Пояс Богородицы… Тревожные вести.

Что подручник Салтыков, что гонец одинаково изумились равнодушию в голосе государя-наследника — и ему же во взглядах царевны и вызывающе рассевшейся на подлокотнике малого трона барышни Гуреевой. Спустя пять минут вдумчивого чтения Дмитрий вновь обратил внимание на гонца:

— Доверены ли тебе слова?

— Да, государь.

— Молви их: чужих здесь нет.

— Великий государь, царь и великий князь Иоанн Васильевич всеа Руссии повелел донести до тебя, государь: фигуры расставлены!

Боярич Салтыков поневоле скосил глаза на столик у дальнего окна, столешня которого была расчерчена на бело-черные квадратики — заставленных фигурками для тавлей, с большим искусством вырезаных из черного и белого нефрита. Похоже, очередная партия меж отцом и его первенцем была в самом разгаре — и ей ничуть не мешали девять сотен верст, разделяющих Москву и Вильно! Меж тем, Великий князь Литовский достал из ящика стола небольшой кошель, звякнувший десятком новеньких серебряных рублей, и бросил его вестнику.

— Порадовал… Пока отдыхай.

Когда озадаченный сеунч спиной вперед покинул покои, Дмитрий убрал ладонь с упругого бедра своей ученицы, на котором под плотным шелком платья стремительно выцветал и рассасывался сине-багряный след от мужского сапога, и обыденным тоном известил сестру:

— Князь Черкасский преставился.

Едва не поставив кляксу на старательно выводимых строчках своего задания, Евдокия дрогнула губами. Но тут же опамятовалась и смогла удержаться от улыбки — более того, даже нахмурилась: