— Видите ли, господин Аляльев. После некоторой истории вы упоминали, что остаётесь моим должником. И впоследствии отказались считать, будто уплатили свой долг.
— Я прекрасно помню о своих долгах и к вашим услугам в любое время, но что именно от меня требуется?
— Должен сказать, что в результате той истории вы несколько пострадали психологически, если можно так сказать, но успешно реабилитировались к настоящему времени. Мы склонны предполагать, что запас прочности, выработавшийся у вас в результате, поможет вам справиться с одной деликатной ситуацией…
— Матушка, оставьте нас, — перебил Стёпа.
— Что? И не надейся, что…
Стёпа поднялся, возвысился над матерью на полголовы и холодным взглядом окатил её сверху донизу.
— Оставьте нас. Здесь мужской разговор.
Что-то сломалось в Лидии Яковлевне. Она поникла и ушла, закрыв за собой двери. Серебряков звучно глотнул кофе и тут же извинился.
— Я любил дерево, — сказал Стёпа, глядя в закрывшуюся дверь. — Во всех смыслах.
— Эм… Да, — осторожно признал я факты.
— Это в прошлом.
— Я понимаю.
— Я поклялся себе, что подобного безумия больше не случится со мной.
— Разумно…
— Мне мерзко вспоминать, каким слизняком я был, рухнув под собственными достойными презрения чувствами. Больше я такой слабости себе не позволю.
— Именно поэтому мы и обратились к вам, господи Аляльев. Потому что уверены: вы справитесь.
Стёпа взял со стола стакан с водой, залпом осушил его и твёрдой рукой со стуком поставил обратно.
— Что я должен сделать?
— Господи всеблагой, что же это происходит⁈ — ахнул Серебряков, когда мы вышли на пространство перед академией.
«Мы» — это я, Серебряков и гвоздь сегодняшней программы — Стёпа Аляльев. Именно он был главным героем, именно на него смотрели софиты. Как Давид, вышедший против Саломеи даже без пращи, с пустыми руками.
В отличие от него, Серебряков был вооружён биноклем, а что до меня, то я вооружился уж вовсе самым серьёзным образом — мне Танька завязала глаза чёрной шёлковой лентой.
— Не понимаю, зачем там вообще нужен ты? — ворчала она, поправляя повязку.
— Ну, Тань, ну, как ты не понимаешь…
— Не понимаю никак совершенно!
— Вадим Игоревич, ну хоть вы объясните ей, меня она отказывается слушать.
— Видите ли, Татьяна Фёдоровна, каждый мужчина, если он только сохраняет за собой право так называться, чувствует себя обязанным…
— Идти туда, где есть голая женщина?
— Вы утрируете и утрируете оскорбительнейшим образом, подозревая моего друга в склонности к супружеской измене!
— Ах, простите великодушно!
— Я попытаюсь вас простить, но, должен сказать, что не скоро, совсем не скоро в моём сердце заживёт та рана, которую вы нанесли своими словами. Будь на вашем месте мужчина, я бы сию секунду потребовал удовлетворения, а так мне остаётся лишь боль, которую я стану терпеть безмолвно, и лишь в моём взгляде, навсегда похолодевшем в вашем отношении, вы будете иногда читать, сколь глубоко я разочарован…