в деяниях всякой высокородной и испорченной ученостью публики, а в обычной жизни простых людей. Это их Господь наш Зигмар любил всей душой еще в своей земной жизни. Это они станут спасением Империи, если ей суждено устоять. Он так искренне говорил… Горбах скорчил скептическую гримасу. — Хорошо бы узнать об этом человеке побольше. Надо распорядиться в архиве, чтобы нашли записи, где он учился и нес служение. — Можете попробовать, шеф. Но я искал сведения о нем с того дня, как вернулся, и ничего не нашел. Если он и несет служение, то единственное в своем роде. — Похоже на то, — хмыкнул Горбах. — Чего только в мире не бывает. Он встал и подошел к столику, где стояли хрустальный графин и два бокала. — Выпьешь? Эйхманн мотнул головой, отказываясь. Горбах налил себе и вернулся к столу. — К твоему сведению, фон Хесслер-то пропал, — сообщил он. — Куда-то делся вскоре после того, как вы направились в Драквальд. Может, его захватили приверженцы культа, который ты раскрыл, или он удрал сам, почувствовав, что пахнет жареным. — Я могу это выяснить, если, конечно, вы мне позволите. Горбах посмотрел на него пристально. — Ты уверен, Лукас? Я бы скорее предложил… Начальник помолчал, подбирая слова. — Ты уже долгое время выглядишь не лучшим образом. Жизнь охотника на ведьм много требует от человека. Может, тебе стоит подумать о… — Я ценю вашу заботу, шеф, — тихо, но твердо ответил Эйхманн. — Но в этом нет необходимости. Я готов исполнять свой долг. Горбах окинул подчиненного пытливым взглядом. — Да, надо признать, что ты стал бодрее, — неохотно признал он. — В прошлый раз я едва удержался, чтобы не отправить тебя в отпуск. Причем бессрочный. — Да я гораздо лучше себя чувствую! Даже Удо заметил! — А, этот твой помощник… — с кислой миной бросил Горбах. — Я-то надеялся, что он выбыл из строя. — Пока нет, шеф. Я передам ему ваше сочувствие. Горбах в задумчивости сделал глоток. — Ну и что это было? — поинтересовался он. — Ты испытал такое, от чего многие мои люди просто спятили бы. А ты бодр и весел, я тебя давно таким не видел. Как мне это понимать? — Не знаю, — честно ответил Эйхманн и дернул плечом. — Я сам до конца не понимаю. Если бы вы стали допытываться, я рассудил бы, что, видимо, все дело в священнике. Он сумел взбудоражить сердца всех вокруг. Когда люди видели его в гуще битвы, они забывали о страхе. И даже когда больше не видели, частичка этой храбрости словно оставалась с ними. Он, наверное, знает, какую власть имеет над людьми, а может, и не знает. Кажется, он не заботится