Я замираю. Не от его рук — от слов. В них слишком много правды, чтобы отмахнуться. И слишком много того, чего я сама боюсь.
— А если «потом» всё-таки придёт? — спрашиваю я тихо.
— Тогда я буду жалеть, — он поднимает голову, смотрит прямо. — Что не сделал сейчас.
И в этом взгляде — не голод. Что-то глубже. Что-то, от чего у меня перехватывает дыхание.
— Ты сейчас не про стол, — говорю я. Не вопрос.
— Не про стол, — соглашается он. — Но стол — хорошее начало.
Он снова наклоняется — и целует. Медленно, глубоко, так, что я забываю, о чём мы говорили. Забываю про папку. Про завтра. Про всё.
— Дима, — выдыхаю я, когда он отстраняется на секунду.
— М?
— Ты обещал на полу.
Он замирает. Потом смеётся — тихо, почти неслышно, — и этот смех вибрирует где-то у меня в груди.
— Помню, — говорит он. — Но сначала стол.
— Сначала стол? — я приподнимаю бровь. — А потом?
— А потом пол, — он смотрит на меня сверху вниз, и в его глазах пляшут те самые блики, от которых у меня внутри всё переворачивается. — И если ты будешь хорошо себя вести…
— Я? — я делаю вид, что оскорблена. — Это ты у нас меняешь правила.
— Я, — соглашается он без тени стыда. — И не собираюсь останавливаться.
Он подхватывает меня под бёдра и усаживает на стол — уже не вжимает, а сажает, бережно, будто я что-то ценное. Потом встаёт между моих коленей. Смотрит.
— Скажи «кофе», — говорит он тихо, — и я остановлюсь.
Я молчу.
— Одно слово, Даша.
Я тянусь вперёд. Беру его лицо в ладони. Смотрю прямо в глаза.
— Я не скажу «кофе», — говорю я. — И ты это знаешь.
Он улыбается — открыто, без холода, без насмешки. Просто улыбается.
— Знаю, — говорит он. — Но я должен был спросить.
Он целует меня снова — и на этот раз в поцелуе нет ни капли той сдержанности, что была раньше. Только голод. Чистый, честный, без прикрас. Я отвечаю, и мои руки сами тянутся к его рубашке — к пуговицам, которые ещё остались. Тяну, путаюсь, злюсь на себя за неловкость, а он смеётся мне в губы и помогает.
— Не спеши, — говорит он, но в голосе ни капли терпения.
— Это ты мне говоришь? — выдыхаю я.
— Справедливо.
Рубашка летит на пол. Я провожу ладонями по его груди, по плечам, по шраму на плече — старому, белому, длинному. Он вздрагивает.
— Откуда? — спрашиваю я.
— Потом, — говорит он. — Всё потом.
И он прав. Потом. Сейчас есть только это: стол подо мной, его тело впереди, его руки, которые находят мои бёдра и притягивают ближе, так, что между нами не остаётся ничего.
— Дима, — говорю я, и голос срывается.
— Да.
— Не останавливайся.
— Не буду.
Дальше — как в тумане. Стол скрипит, я цепляюсь за его плечи, за край столешницы, за что придётся, а он не отпускает — держит крепко, уверенно, и смотрит так, будто запоминает каждую секунду. Моё дыхание, моё имя, моё лицо в полутьме.