Я остался сидеть, глядя на спящую Таху, на её спокойное лицо. И думал.
О том, что скоро нам предстоит бой. О том, что Таха — не просто девочка, а боец, и лекарь, и дочь. О том, что, когда мы найдём её отца, она, наверное, захочет остаться с ним. И с матерью, если та очнётся.
И я её не удержу. Не имею права.
Но сейчас она была здесь. Рядом. И это было важно.
Я поднял голову. Дрон всё ещё кружил над саванной, настроенный на автоматический дозор. Картинка в голове была слабой, но я видел холмистую равнину и голубоватое свечение стен осколка.
Лагерь успокаивался. Петрович уже храпел, устроившись в вездеходе. Оля улеглась где-то рядом с ним. Дариан ворочался у гаснущего костра. Кан забрался под тряпку, служащую ему одеялом, и спал на обустроенной лежанке — тоже устал, наверное.
Я прикрыл глаза, привалившись к колесу вездехода.
Тишина. Покой.
И вдруг — сигнал.
Дрон уловил движение.
Я открыл глаза, сосредоточился на картинке.
Вокруг серел рассвет. Низкие тучи, натянутые вечером, растащило ветерком, так и не выдавив из них ни капли влаги.
Чёрт! Отрубился. Проспал несколько часов. Я был зол на себя, но потом увидел бодрствующего Петровича. Он заметил, что я проснулся, и удивлённо уставился прямо на меня.
Коптер передавал смутные, размытые силуэты, но их было много. Не меньше десятка. Они двигались цепью, медленно, осторожно. И шли прямо к нашему лагерю.
— Подъём! — одними губами произнёс я специально для Петровича.
Он всё понял, кивнул и бросился поднимать остальных.
Когда первый из наших поднялся на ноги, я уже втиснул себя в скелетоник и крепил ремни.
Скелетоник привычно усиливал малейшие движения. Я уже успел немного отвыкнуть от него за последние пару дней. Я стоял за холмом, в десятке метров от лагеря, и смотрел на приближающуюся цепь. Десять фигур. Они двигались осторожно, с интервалами в пять-шесть шагов, прикрывая друг друга. Сразу видно — профессионалы.
— Матвей, — шёпот Кана раздался справа. — Может, они мимо идут?
— Нет. Слишком близко к лагерю. Скорее всего, что-то заметили, пошли проверить.
Я оглянулся. Оля стояла у вездехода, арбалет на взводе, взгляд прикован к холму. Таха сидела рядом с матерью, прижимая к себе Теке — медоед напряжённо водил носом, чувствуя чужаков. Петрович, опираясь на короткие ноги, пытался встать в строй, сжимая в единственной руке нож.
— Петрович, — зашептал я. — Остаёшься здесь. Прикрываешь Олю и Таху.
— Я могу… — начал он.
— Ты вчера ящики грузил, — перебил я. — Больше мешал, чем помогал. Сегодня ты — охрана. Понял?
Петрович хотел возразить, но посмотрел на Хусни, на Таху с Олей. Кивнул.