Спина не шелохнулась, только плечи чуть напряглись, едва заметно, на миллиметр.
— Я ждала три года, Воронин. Три года — это когда ждешь звонка каждый день. Когда вздрагиваешь от незнакомых номеров. Когда пишешь сообщение и удаляешь его, потому что не хочешь быть той которая первая пишет и надоедает.
Кастрюля тихо булькала, он помешивал.
— Потом я перестала ждать. Не сразу, не в один день, это не работает в один день, ты не знал этого? Это происходит постепенно. Сначала ждешь каждый день, потом через день, потом по пятницам, потом просто иногда. А потом в какое-то обычное утро понимаешь что не ждешь. И это не облегчение, это знаешь что такое? Это как часть тела отмерла. Не болит уже, но и нет ее!
Я говорила в спину, он не оборачивался. Это было правильным решением с его стороны, потому что если бы он обернулся и посмотрел на меня сейчас, я бы, наверное, не смогла договорить.
— Я живу хорошо, — голос стал тише и злее одновременно. — Я построила карьеру. У меня своя практика, клиенты, репутация. У меня есть Андрей, который отвечает на звонки и помнит что я не люблю кинзу и присылает сердечки когда я на девичнике. Он хороший человек.
Пауза.
— Я счастлива! Без тебя! Понимаешь? Мне не нужна была твоя явка с повинной через пятнадцать лет. Мне не нужен этот лес, эта каша и эти объяснения которых ты все равно не даешь. Я счастлива, и ты не имел никакого права врываться в эту жизнь и тащить меня в багажнике как — как…
Запнулась, потому что нужного слова не нашлось, а неточные слова в суде и в жизни одинаково плохо работают.
— Как вещь, — закончила.
Он убрал ложку на край кастрюли. Повернулся.
Я увидела его лицо первый раз нормально при дневном свете, первый раз не в темноте и не в полутьме лампочки. Первый раз за пятнадцать лет. Постарел. Конечно постарел — пятнадцать лет прошло.
Морщины у глаз, которых не было. Короткий шрам на подбородке, новый. Виски чуть светлее чем были. Но глаза те же: серые, прямые, с этим его невыносимым умением смотреть на человека так, будто видит что-то внутри и не комментирует из вежливости.
— Каша горит, — сказал.
Я открыла рот. Закрыла. Зашибись! У меня рушится жизнь, а у него горит каша. Глеб повернулся обратно к плите, снял кастрюлю, поставил на деревянную подставку. Запах гари стал чуть заметнее. Взял ложку, снова начал помешивать, спасал что можно.
Я смотрела на его руки. Вот тут я и заметила.
Шрамы. Не один, не два их несколько, разные по размеру и по возрасту. Один старый, белесый, поперек тыльной стороны ладони. Другой на запястье, более свежий, еще розоватый. Еще один я увидела когда он переложил ложку в левую руку, на костяшках, как будто что-то острое прошло наискось.