Я видел ее лицо последние секунды, оно серьезное, закрытое, без слез при людях, это я знал и ценил. Она никогда не плакала при людях. Это была ее твердость, особенная, тихая, совсем не похожая на твердость которую демонстрируют напоказ.
Поезд набирал скорость. Я отвернулся от окна и подумал снова: год. Потом домой. Первое письмо написал через месяц.
Сел вечером в казарме, пока остальные спали, при свете фонарика, бумага, ручка. Написал много: про службу столько сколько можно было написать, про людей с которыми оказался рядом, про то как странно спать в казарме после своей комнаты, про то что думаю о ней каждый день и что год пройдет быстро.
Перечитал, запечатал, положил в карман. Утром подошел к командиру отделения с конвертом и услышал следующее.
Командир был человеком немногословным и точным, говорил ровно столько сколько нужно, без лишнего. Он объяснил мне за три минуты то, что я должен был понять еще до призыва: никаких контактов с прошлой жизнью. Никаких писем, никаких звонков, никаких адресов, если я решил связать свою жизнь с армией.
Легенда должна быть чистой, это не прихоть и не бюрократия — это безопасность. Моя, людей рядом, людей дома. Если враг ищет рычаги давления, первое что он смотрит — связи. Письмо домой это адрес. Адрес это человек. Человек это уязвимость.
Он говорил спокойно, без нажима. Просто объяснял, я слушал и понимал каждое слово. И понимал что это правильно — с профессиональной точки зрения, с точки зрения безопасности, с любой точки зрения кроме одной.
Конверт сжег в умывальнике вечером. Второе письмо написал через три месяца.
Не потому что ситуация изменилась, просто три месяца накопили достаточно всего чему нужен был выход, и ночью я снова сел с бумагой и написал. Другое письмо было короче, суше, без подробностей которые нельзя. Написал что жив, что думаю, что год закончится.
Утром прочитал, подержал конверт в руках, порвал. Логика была простой и железной: письмо нельзя отправить, потому что нельзя. Писать письмо которое нельзя отправить больнее чем не писать совсем. Значит не писать.
Я применил эту логику и она работала. Примерно.
Срочная служба закончилась через год — день в день, как я и рассчитывал. Я стоял в канцелярии с документами и думал: вот, год прошел. Можно ехать. Можно позвонить. Можно написать нормальное письмо и отправить его нормальной почтой.
Командир разведывательного взвода предложил контракт в тот же день. Я подписал через неделю. Не потому что некуда было идти — куда идти, было понятно. Не потому что служба захватила настолько что все остальное потеряло смысл — нет, смысл был.