Год я писала ему письма. Подробные, живые: про учебу, про Жанку, про книги которые читала, про первый снег и весенний экзамен и смешной случай в библиотеке. Писала как будто он рядом и просто не может ответить сразу. Ответы были редко, говорила себе, что это армия, а не санаторий.
А потом Глеб написал, что решил остаться на контракт, хорошее предложение, он решил, что ему это нужно, что всего на год, и год пролетит быстро. Я тогда опять поверила, я не могла не поверить.
На второй год писала реже. А потом Глеб остался на контракте дальше, и на третий год писала всего раз в месяц. Короткие, сдержанные письма. Скорее по инерции, чем по настоящей надежде.
В двадцать два года, в феврале, я написала последнее письмо, ответа от него уже не было больше шести месяцев. Письмо было коротким.
«Глеб, я не знаю где ты и что с тобой. Я надеюсь что живой. Если ты живой и просто не пишешь — мне не нужны объяснения. Мне нужно было только знать что ты живой. Напиши одно слово. Одно слово за три года — это не много».
Ответа не было. Я ждала еще три месяца. Потом перестала.
Не выбросила письма, сложила в коробку и убрала на верхнюю полку. Не потому что собиралась перечитывать, просто не смогла выбросить. Это была единственная слабость, которую я себе разрешила.
Боль была странной. Не острой, не той которая кричит. Она была тихой, хронической, вроде старой травмы которая ноет к непогоде. Привыкаешь не потому что прошло, а потому что научился с этим жить.
Самым трудным было не отсутствие его. Самым трудным было не знать. Живой? Погиб где-то в горах и никто не сообщил? Выбрал службу настолько полно, что прошлое отрезал как лишнее? Просто передумал и не нашел слов объяснить?
Незнание — это отдельный вид пытки. Тихий, методичный, без срока давности.
Мозг не умеет отпустить то, что не имеет финала. История без последней страницы остается открытой, где-то на фоне, всегда. Ты живешь свою жизнь, работаешь, смеешься, влюбляешься в других людей, и все равно где-то в фоне стоит этот открытый файл с вопросом на последней строчке.
Я научилась не заходить в этот файл. Почти научилась.
В двадцать восемь, в обычное октябрьское утро, стоя у зеркала в ванной с зубной щеткой в руке, я посмотрела на себя и сказала вслух, первый и последний раз вслух: все.Хватит. Его нет и не будет, и это приговор, и приговоры не обжалуют бесконечно. Ты взрослый человек, Кристина Родионова. Живи.
Я жила. Были и другие мужчины, не без них. Через два года познакомилась с Андреем. Через три согласилась выйти замуж. А за две неделе дл свадьбы Глеб Воронин положил меня в багажник собственной машины и увез в тайгу.