— Полицейские и так сейчас напуганные и злые. Банды беспределят на улицах, в основном молодежь, а тут такой подарок. Убийство какое-то странное, похожее на ритуальное и молодой парень. Ну не знаю.
Этим своим «ну не знаю» она сказала все, что нужно было сказать. Фрозен её поняла, как и Виталик, который языком пытался пересчитать дырки между зубами, кривясь от боли.
Мама задумалась и смотрела то на Барби, то в окно. «Мало ему одного трупа сегодня», — пробормотала вдруг и снова взялась за браслет.
— Что? — переспросила Барби.
Мама посмотрела на нее и мальчик даже не понял, что творится у нее на лице. Наверное эта наука которая изучает выражение лица человека очень сложная, то что творилось у мамы на лице разобрать мог только мощнейший специалист.
— Знаешь. Давно хотела тебе сказать. Ты уволена.
Потом она конечно объясняла, что это вынужденное решение, что бизнес не приносит дохода совсем, что они уже тут час сидят и ни один покупатель не зашел, что она не хочет так делать и что она вынуждена увольнять всех, кроме себя, но Барби не проняло. Она не поверила и кажется обиделась.
Мальчик с интересом и отстранено, как будто сидел в кино, наблюдал за игрой красок на её лице. Сначала побелела (наверное шок), потом позеленела (близко к обмороку), покраснела (ярость) и опять побелела (близко к обмороку). Черты лица вдруг огрубели, напоминая вырезанное из камня толстое лицо, она встала и не прощаясь с мальчиком ушла. Мама ещё о чем-то говорила с ней, сложив руки на груди, но Виталик уже не услышал. Трех зубов он лишился, это точно. Но еще бы в зеркало глянуть, убедиться. Он замотал головой, когда хлопнула дверь и Барби, старая добрая толстуха Барби навсегда ушла из их жизни. Мама тихо плакала, закрыв лицо ладонями.
Когда пришла боль, Виталик её не ждал. Вот только что ничего лишнего кроме вкуса крови во рту и неприятного осадка в горле, а тут голова начала раскалываться в десятке мест, как будто спящие раны и порезы открылись одновременно по всему телу. Он тихонько застонал, чтобы опять не испугать маму и прикрыл глаза, так как веки тоже болели.
Мама нервно ходила из сторону в сторону, как будто ждала кого-то, и когда Виталик в следующий раз открыл глаза, тот вошел.
Он был один, вошел беззвучно, о чем-то тихо переговорил с мамой и подошел к мальчику.
«Однако».
Это могло означать что угодно, но они оба понимали что имелось в виду. Виталик и Шнур.
— Сильно его отделали.
Шнур положил руку на голову мальчику (не ту, что была уродлива и скрывалась в рукаве), заглянул в ему глаза.
— Ты как, мужик? В порядке? Пришлось тебе пережить. Но ты ведь не испугался этого идиота?